Андрей Посняков 
Мир пятого солнца

Ацтеки – 1

Андрей Посняков
Мир пятого солнца

Глава 1
Звонки
Октябрь. Санкт‑Петербург 

Нет, право, какое ослепление!
Просто невероятное ослепление!
Ведь вас всегда ненавидели!
Франсуа Мориак. «Мартышка»

– Ну, что тебе сказать, Геннадий Иваныч? – Врач, седеющий джентльмен в безукоризненно белом халате, из‑под которого выглядывали столь же безукоризненные брюки из классического серого твида, посмотрев на своего пациента и переведя взгляд на кардиограмму, покачал головой.
– Скажи уж как есть. – Пациент усмехнулся, поерзал в кресле.
Это был крепкий с виду мужчина лет пятидесяти, с круглым добродушным лицом и цепким пронзительным взглядом серо‑голубых глаз, с небольшой шкиперской бородкой, весьма ухоженной, и такими же холеными усиками. Шикарный шерстяной костюм, темно‑серый, производства уважаемой португальской фирмы, дополняли дорогие туфли и сорочка, белизной не уступавшая халату доктора. Узел шелкового желто‑серого галстука был ослаблен, на запястье левой руки поблескивал «Роллекс», настоящий, не какая‑нибудь подделка по пять евро за пару.
Доктор чуть улыбнулся:
– Боюсь, мои слова прозвучат банально…
– Миша, говори! – нетерпеливо перебил пациент. – Ну же!
– Поизносилось у тебя сердце, Гена, – усталым тоном продолжал врач. – Покой нужен, меньше волнений… Поехал бы куда‑нибудь, отдохнул, хоть в Париж – ты ж его любишь, а еще лучше – на море. Девочку свою возьми…
– Да ну ее на фиг, Миша! – Геннадий Иваныч неожиданно рассмеялся. – Зудеть только будет. Лучше уж там снять.
– Ну, как знаешь. – Доктор развел руками. – Я тут тебе выписал кое‑что из лекарств – принимай. И это… Насчет алкоголя и табака…
– Ну, курить‑то я бросаю…
– Ага, десятый год.
– А что касаемо выпивки… Ну, позволяю иногда себе – стресс снять. Сам понимаешь – выборы… Эх… Влез – так уж теперь тянуть надо, на полпути останавливаться не люблю.
Геннадий Иваныч говорил так нарочно, на самом деле прекрасно отдавая себе отчет, зачем выставил себя в депутаты. Вроде все уже есть – положение, деньги, а вот хочется… Хочется еще что‑то такое сделать, что, наверное, можно еще успеть, устроить так, чтобы в России – да хотя бы пока в этом отдельно взятом городе, районе – стало хоть чуть‑чуть получше, поудобнее жить. Не столько в материальном смысле – хотя и не без этого: дороги, жилье, комфорт всем нужны, – сколько в моральном: сделать так, чтобы наш человек не чувствовал себя перед государственной системой крепостным крестьянином, никому не нужным просителем, досадной помехой в окостенелом чиновничьем мирке. Для начала уничтожить очереди – в собес, в поликлинику, в иные государственные ведомства. А то что получается: для того чтобы подтвердить свое право на льготы, человек – инвалид, пенсионер – должен вынести такие мытарства, что и здоровому‑то не под силу. И Геннадий Иваныч понимал: не зря так устроено, в этом – подлость. Кто‑то не высидит, кто‑то плюнет, кто‑то вообще не пойдет – вот и экономятся денежки, а на людей нашему чиновничеству всегда было плевать. Конечно, если в государственном масштабе мыслить, то и вообще не надо никаких льгот, сделать пенсию, применительно к нынешним ценам, тысяч пятнадцать – двадцать, и тогда все льготы можно засунуть в одно место… Утопическая мечта! Конечно, в сем сволочном бизнесе, – а это именно что бизнес – крутятся немалые бабки, и те, кто пилит все эти средства, так просто свой кусок не отдадут. Что им до людей‑то? Свое бы брюхо набить, накупить блескучих машинок, побрякушек разных, понастроить вилл… А дальше что?
– О чем задумался, Гена?
Геннадий Иваныч вздрогнул.
– Что, картина понравилась?
– Какая картина? Ах…
Он и не заметил, что, погруженный в мысли, уставился на висевшую прямо над докторским столом копию «Портрета доктора Гаше» Ван Гога.
– Знакомый художник подарил, – что‑то быстро записывая в карточке, пояснил врач. – Сказал: «Специально для тебя, хоть ты и кардиолог, а не психиатр».
– А похож! – Пациент присмотрелся к картине. – Вот ей‑богу, похож.
– Да и от тебя там что‑то есть. – Врач повернул голову. – Вот что значит – гений. Кстати, насчет покоя – понимаю, что пока недостижимо. Даже не спрашиваю – зачем на выборы пошел. Всего достиг – но… Хочется чего‑то большего, верно? Для людей что‑то сделать, для страны своей, жить только для себя и семьи, обывателем – скучно, а для тебя, полагаю, в особенности, ведь так?
– Верно мыслишь, Шарапов! – расхохотался Геннадий Иваныч. – Вот погоди, как говорила когда‑то Анжела Дэвис, – всех белых вырежем и настанет счастливая жизнь!
– Это не Анжела Дэвис говаривала, это Петька из анекдота. – Доктор тоже засмеялся и, выйдя из‑за стола, протянул руку. – Ну, не смею больше задерживать. И так договоримся: сразу после выборов – ко мне. Помни – как можно меньше…
– …волнений, – прощаясь, продолжил пациент. – Сам ведь, Миша, знаешь – нереально это.
– Да знаю. Но хоть расслабляйся чуть‑чуть.
– Здравствуйте!
Врач непроизвольно оглянулся через плечо – с кем это вдруг здоровается пациент? Да господи – шутит!
– Ага, расслабишься с ними. – Задержавшись у двери, Геннадий Иваныч оглянулся. – Живьем сожрать норовят. Это я о конкурентах. Ишь, чиновники в депутаты полезли – и что в этой должности такого привлекательного? Был бы работающий механизм отзыва – думаю, никакая сволочь в народные избранники не стремилась бы, а так… Вон, про меня что болтают? Мол, наворовался уже – теперь хочет бизнес прикрыть. А чего мне его прикрывать‑то? Бизнес у меня на все сто процентов легальный, можно даже сказать – прозрачный, это в девяностые всяко бывало – но то дело прошлое… Кстати, по поводу расслабления: давай‑ка завтра вечерком соберемся у меня в клубе: Жана подтащим, Серго. Ты как, сможешь?
– Гм… – Доктор Михаил улыбнулся. – Ну, постараюсь.
– Э! Стараться не надо – приходи, и все тут! Без ударных – какая джаз‑банда?

Они были старыми друзьями, эти двое – врач и пациент, и сблизила их музыка – джаз. Геннадий Иваныч играл на саксофоне, доктор Михаил – на фортепьяно, еще были Серго и Жан – контрабас и ударные, Жан, Женька, кстати, еще и пел, предпочитая старый французский шансон – Ив Монтан и прочее, оттого и прозвище. Оно, кстати, имелось и у Геннадия Иваныча, и не какое‑нибудь гнусное блатное погоняло, а вполне музыкальное – Гленн, в честь кого – объяснять не надо. А фамилия у него была простая и в чем‑то даже душевная – Перепелкин.
Кроме транспортной компании и туристической фирмы – для денег – Геннадий Иваныч держал для души магазин грампластинок – тех самых, виниловых, очень недешевых, рассчитанных на истинных знатоков и ценителей, – и музыкальный клуб, именовавшийся без особых затей «Джаз‑бандой». Сам там и игрывал иногда – расслаблялся в компании близких друзей. Эх, и здорово же было заявиться после трудного дня, хлебнуть коньячку да задербанить «In The Mood» или «Chattanooga Choo‑Choo»! Как говорится – на радость себе и людям.

Спускаясь по мраморной лестнице к припаркованному напротив клиники доктора Михаила «Линкольну», Геннадий Иваныч вытащил на ходу телефон, позвонил Жану с Серго, забился на вечер, и на душе сразу похорошело, сразу стало как‑то легче жить – и серый, моросящий мелким осенним дождем день сделался вдруг светлее, радостней. Не такой уж он и серый, если хорошо присмотреться: вон, в сквере – желтые пряди берез, красные клены… а над ними – кусочек, пусть небольшой, голубого блестящего неба! Хорошо жить… А завтра вечером будет еще лучше.
Видя приподнятое настроение шефа, заулыбались и распахнувший дверцу шофер, и охранники.
– В офис, Геннадий Иваныч?
– В офис… А время‑то уже к часу… Давай‑ка в «Арман», обедать.
«Арман» – так назывался ресторан, недавно приобретенный г‑ном Перепелкиным за не такую уж и большую по нынешним меркам сумму. Правда, пришлось хорошо вложиться в ремонт, но это уж так, мелочи…
Неслышно заурчав двигателем, лимузин плавно тронулся, быстро набирая ход. Позади тащился джип с охраной – хоть и не девяностые уже давно, а все же предосторожность не помешает.
Геннадий Иваныч вдруг хмыкнул – улыбнулся собственным мыслям: только недавно про всякую мишуру думал, а ведь и сам вынужден ей следовать: «Линкольн» вот, «Роллекс», охрана и прочее. Именно что вынужден! Лично он‑то, может, и на «Ладе» бы поездил, а без шофера уж точно обошелся бы – сам любил водить, но… Не так воспримут, не так поймут. Все – и друзья, и враги, а последних имелось достаточно… впрочем, не то чтобы враги – так, конкуренты… Которых с выборами появилось еще больше.
Едва г‑н Перепелкин так подумал, как зазвонил телефон – мелодия была подобрана со вкусом – «Каламазу», хоть в этом приятность.
– Да… Слушаю…
Ну, вот… стоило подумать, как…
Звонил помощник, отвечавший за избирательную кампанию: какая‑то непонятная газетенка выливала на Геннадия Иваныча потоки грязи, большей частью – совершенно безосновательно, а меньшей – бездоказательно. Но в пиар‑кампании это было неважно. Массы избирателей – это толпа, подчиняющаяся своим законам, кои в свое время изучил и систематизировал французский философ и социолог Гюстав Ле Бон. Законы эти, ничего общего не имеющие ни с логикой, ни со здравым смыслом, активно использовали еще Ленин, Гитлер, Геббельс и вот теперь их достойные наследники и подражатели – рекламщики и пиарщики. Ничего нового под луной. Психология…
Кстати, еще хорошо бы не только кардиологу – психологу показаться или даже психиатру, жаль, нет таких знакомых. Что‑то в последнее время стали частенько сниться сны… Да еще такие странные…
– Что? – Геннадий Иваныч перебил говорящего в трубку. – А ну‑ка, с этого места поподробней! Какой такой Трубников? Откуда взялся? От «Сильной Родины»? А это что еще за партия? Ну‑ну, узнавайте побыстрее и о партии, и об этом… Трубникове. Избирателю ведь все равно, правда или нет, главное, чтобы было броско подано… Очень даже броско? Хм… ну‑ну… Заголовки? Ну, читай, читай, а потом этот подметный листок завези мне в офис – полюбопытничаю. Ну и что, что грязь? Все мы… гм… из грязи да в князи, авось не испачкаемся! Та‑ак… Ленку задели? «Не господин ли Перепелкин пиарит за государственный счет безголосую певичку?» А хоть и Перепелкин – но не за государственный, а за свой собственный! Ла‑адно, посмотрим…
Ленка была так… Для тела. Красивая молодая девочка, блондиночка‑провинциалка, умело прятавшая за напускной глупостью временами по‑первобытному острый умишко, направленный к одной цели: закрепиться, ухватить, сожрать. Подобных девочек, конечно, понять можно – кроме тела, данных, в общем‑то, никаких. Учиться лень, работать – тоже, а жить хочется, по возможности хорошо и ярко и – уже здесь и сейчас. Что ж, валяйте… Не у всех, правда, получается – поляна‑то истоптана, конкуренток локтями расталкивать надо.
Вот только так подумал – позвонила Ленка! Ну что ты будешь делать – день, видно, сегодня такой выдался.
– Да, Ленок… Ну ты же знаешь, всегда тебя рад видеть… Вечером? Приезжай, приезжай… Только сегодня, завтра тебе выходной устрою – дела. Как там у тебя дела со студией? Ах, об этом и переговорить? Ладно, поговорим, приезжай. Все, целую…
Геннадий Иваныч расслабленно улыбнулся: Ленка была ничего себе, а в постели – так вообще сказка. Так что пусть себе пробивается в жизни – голой грудью вперед!
И снова звонок… Судя по мелодии – «Лунная река», – это была дочка, единственное существо, которое г‑н Перепелкин по‑настоящему любил… И которая отвергала любую его помощь, даже намеки: «Я сама!» Нет, не то чтобы после давнего развода Геннадий Иваныч не помогал бывшей семье, как раз наоборот, но вот… Что выросло, то выросло…
– Как там у тебя дела?
Ого! Надо же, в кои‑то веки поинтересовалась!
– Спасибо, зайчик, хорошо… А вы там как?
«Вы» – это были она, Надежда Геннадьевна, и ее благоверный, а с недавних пор и законный муж – некто Райво Сааринен, по национальности финн, собственно, и проживали они в Финляндии – «там», в небольшом городке Лаппеенранта, недалеко от российской границы.
– А у нас плохо и быть не может – мы ведь не в России, папа!
Ага, уела!
Уже был как‑то при встрече разговор на эту тему: дочка напрочь не хотела принимать родину, хотя выучилась здесь – закончила, и неплохо, медицинский. Теперь вот работает в этой… Лапен… Липен… черт, язык сломаешь, в Лаппеенранте врачом общей практики… Встречалась с Райво давно, язык учила… Уехала, быстро получила гражданство, сдала экзамены на «евроврача» – очень, надо сказать, непросто, и в этом смысле Иваныч дочкой гордился… Жаль, конечно, что она не здесь – уж обеспечил бы, так нет, та хотела «сама». Так и объяснила: понимаешь, мол, папа, здесь, в России, честным путем нормальных – даже не очень больших – денег не заработать, чтобы ты там ни говорил, и жизнь – хотя бы с минимальным комфортом – не устроить. Я людей хочу лечить, а не в офисе сидеть, и не «купи‑продай» («купи‑продай» – это ее фирменное было словечко), да и задолбало все: хамство всеобщее, нечестность, воровство, продажность… Не из‑за меня это все здесь, и бороться с этим я не желаю – лучше уеду…
Вот и уехала.
Нда‑а… Не борец… Хотя как сказать?
– Как там мать?
Его бывшую супругу дочь тоже перетянула к себе, правда в соседний городок – Иматру.
– Ничего. Пока не работает, пособие получает, по вашим меркам – отличное, за квартиру большую часть государство платит…
– Ну да, ну да… Полный коммунизм!
Не удержался – съязвил.
– А хотя бы и так! Хотим вот ей домик купить… Хутор…
Ну да, что ей на хуторе делать‑то? Уток пасти?
– Неплохая мысль. А денег‑то хватит? Если не хватит, я…
– Слушай, папа, мы ж на эту тему говорили уже. Здесь не Россия – кредит в банке возьмем.
– Хм… Не Россия… – Геннадий Иваныч немножко разозлился, так, самую малость, обидно за страну стало. – А что ты против России имеешь‑то? Образование‑то ведь она, Россия, тебе дала?
– Ага. Спасибо ей за это… – Дочка хмыкнула в трубку. – А все эти войны? Кавказ. Абхазия… Лучше бы о своих людях подумали, о земле своей – не ухожена, порядка нет, ни дорог нормальных, ни жилья… Бюрократизм кругом жуткий – что, не согласен?
– Согласен. Вот и хочу хоть что‑нибудь изменить.
– Ага… Изменишь. Это же система, папа, как бы ты чего ни хотел – зажует и выплюнет. Ладно, не об этом я… Тут наша джаз‑банда в Питер собирается, молодежь… С ночевкой поможешь? В гостинице для них дорого, а у тебя кемпинг есть.
– Не вопрос! – Геннадий Иваныч и в самом деле рад был помочь, тем более – джазменам. – Не переживай, разместим в лучшем виде.
– Подарочек тебе с ними передам – виниловый диск. Кари Литманен – слыхал про такого?
– Кто ж не знает Кари Литманена? Фри‑джаз… Он сам‑то не собирается приезжать? Я б пригласил к себе в клуб… «Мыло» его дашь?
– Узнаю… Как здоровье‑то?
– Да пока тьфу‑тьфу…
Поговорили…
Едва успел пообедать – снова позвонила Леночка, Ленок, прощебетала что‑то – так, ни о чем, лишь бы про нее не забыли.
А потом – сговорились, что ли? – потревожил Ленкин продюсер. Хотя нет, судя по всему – не сговорились.
Леночка очень хотела в певицы. Голоса при этом не имелось никакого, как, впрочем, и слуха, причем «медведь на ухо наступил» – это еще мягко сказано, уж кто‑кто, а Геннадий Иваныч – Гленн – это понимал лучше, чем кто бы то ни было. И все же не хотелось обижать девочку, тем более – обещал ведь.
– Знаю, знаю, что нет у нее ни голоса, ни слуха – а что, у других, тех, кто в ящике, можно подумать, есть? Зато попка какая, сисечки, животик, опять же, плоский… И я уже не говорю о ногах. Подразденьте ее да снимите клип – мне что, вас учить прикажете? Ну и что, что моя протеже? Неудобно штаны через голову надевать и на потолке спать – одеяло сваливается! Если надо – хоть голой скакать будет! И больше меня по этому поводу не беспокойте… Денег, если надо, подкину еще. Все!
Господи, когда же закончатся все эти звонки? Может, отключить телефон? Нет, по выборам еще звонить будут…
Так и случилось: помощники и организаторы избирательной кампании побеспокоили еще не раз, наконец прояснив про загадочного Трубникова. Оказывается, есть в пиар‑услугах такой прием – «слон и моська», это когда никому неизвестный, вынырнувший вдруг, словно чертик из табакерки, кандидат начинает критиковать человека известного, как бы к нему приклеиваясь, мол, это я бы сделал немножко не так, это – вовсе не так, то – совсем по‑другому (как именно, не говорится, подразумевается одно – лучше), потом препарируются всякие высказывания соперника, к месту и не к месту. Таким образом – на отрицании – лепится образ. Покупается какой‑нибудь желтый листок или специально к кампании организовывается газетенка, выпускается тиражом тысяч пять – десять, в зависимости от материальных возможностей, и – нате вам, господа избиратели, читайте! Верьте!
Трубников, как выяснилось, вообще оказался фантомом, так тоже бывает. Образом, впущенным в информационное пространство с единственной целью – опорочить, оттянуть голоса.
– А как же газетенка? Ведь кто‑то ее заказывал?
– На подставное лицо.
– И все же – выясняйте! Впрочем, я догадываюсь, кто все проплатил – Степанов.
Степанов – это был основной конкурент, из власти. «Человек ликом черен, а душою подл» – так его как‑то охарактеризовал доктор Миша – не в бровь, а в глаз. Действительно, тип крайне неприятный, из бывших комсомольско‑партийных функционеров, не гнушавшийся любой мерзостью, лишь бы только сохранить власть, хотя, говоря по совести, старому хрену – а Степанову уже перевалило за шестьдесят – давно пора было на пенсию. Вот хорошо бы такой закон провести – посидел в начальственном кресле до определенного возраста, а потом – извини‑подвинься – дай дорогу молодым, обеспечь приток свежей крови, иначе – застой, тоска и любому делу – смерть!

Снова звонок. Леночка:
– Я уже у тебя, любимый! Жду!
«Любимый», ха!
Ладно, черт с ней, девка, в конце концов, не самая вредная. Пусть.

Она выбежала навстречу, едва позвонил. Распахнула дверь – аппетитная, загорелая, в короткой желтой маечке и черных в обтяжку шортиках. Бросилась на шею, поцеловала, потерлась грудью…
– Дай помогу раздеться…
– Думаешь – такой старый, что сам не могу?
– Ну… дай, дай…
Сняла пиджак, галстук, рубашку… И сама неуловимым, однако не лишенным изящества движением, сбросила с себя одежонку. Славная девочка… Попка, животик, грудь… С коричневатыми, быстро наливавшимися твердой упругостью сосками… И такие соблазнительные губки…
Они тут же и совокупились, на обитом белой кожей диване в просторной прихожей… Приятно, ничего не скажешь… Потом Леночка убежала в душ, и Геннадий Иваныч тоже направился было в ванную, которых в квартире начитывалось целых три. Проходя мимо гостиной, заглянул – на тахте валялась книжка… Видать, читала Леночка – все‑таки училась на искусствоведа. Им и станет – не глупа, красива, удачлива. Вот только читает всякую модную дрянь… А нынче что? Уэльбек. Ну да – Уэльбек. Геннадий Иваныч как‑то его читнул – поначалу не понравилось, показалось – типично женское чтиво с аморфным сюжетом и эротическими – даже можно сказать, порнографическими – вставками, вполне, впрочем, работающими на образ главного героя – человека, не нужного никому, даже самому себе. Жил ни за чем, и так же умер… или готовился умирать. Никчемная, пустая жизнь… Ярко озаренная внезапно обретенной любовью. Пустая жизнь, пустое, зашедшее в тупик тупого потребительства общество. Если бы не любовь…
А если она не придет, эта самая любовь? Если уже была когда‑то, да вот прошла, испарилась, а для новой… А для новой – слишком много накопилось цинизма, неверия… В изображении этого Уэльбек – гениален.
Однако, с другой стороны, не мы ли сами делаем свою жизнь пустой и ненужной? Лежим, тупо уставившись в телевизор: ах, как все надоело, обрыдло, все кругом – твари, государство – дерьмо, жизнь – тоже, и ничего не изменить… Да, в государстве – наверное, ничего. Но в своей собственной жизни… Оторвите зад от дивана! Не пяльтесь в гнусный ящик, займитесь чем‑нибудь – танцами, иностранным языком, джазом… Да мало ли дел? Измените свою жизнь, изменитесь сами – это же зависит от вас, только от вас, не от каких‑то там госчиновников… Изменитесь вы – изменится мир, Геннадий Иваныч это знал точно! Всю жизнь менял – и себя, и мир вокруг. Вот и сейчас…
Быстро приняв душ, он улегся на диван, включив Армстронга…
Леночка все еще плескалась в ванной… Вкусно пахло духами. Из деревянных колонок негромко звучала «Зеленая река»…

Глава 2
Сон первый: игра

– Нет, нет, – прервал его Ксавье. – Вы не желаете ему зла, вы не сделаете ему ничего плохого: ведь рано или поздно и нас с вами постигнет та же участь, что и его…
Франсуа Мориак. «Агнец»

Его звали Асотль. Смуглый высокий юноша с приятными чертами лица и блестящими шоколадно‑карими глазами. Хорошо сложенный шестнадцатилетний красавец, в расписанной изображениями богов набедренной повязке из хлопка – такая сыщется не у каждого, с изящной золотой цепочкой на шее и такими же золотыми браслетами на запястьях и щиколотках. Браслеты звенели, а в правой руке был зажат макуавитль – тяжелый, плотного дерева меч с обсидиановыми вставками по клинку.
Изнемогая от жары, Асотль взобрался на горный кряж и посмотрел вниз – река была не зеленой, коричневой, не очень широкой, но быстрой, и текла в озеро, где обрывалась радужным водопадом. Юноша внимательно посмотрел на расположенный неподалеку остров – камыши, ивы, густые заросли пальм. Там могут быть змеи. Впрочем, если были – так давно уже уползли, затаились, змея не дура, чтобы соперничать или враждовать с человеком. Враги – там, да, больше им негде спрятаться, просто не было времени, слишком уж быстро настигла их погоня. Точнее сказать, разведка, пока еще только разведка в лице одного Асотля. Свои – «воины‑орлы» – еще не подошли, а на этом вот островке, судя по всему, затаились враги – «воины‑ягуары». Затаились ли? Да! Несомненно! Иначе с чего бы так раскричались птицы? И коршун в небе – вроде бы приготовился пикировать, схватить цепкими когтями жертву – ту же змею, выползшую погреться на камни, – и вдруг ни с того ни с сего передумал, поднялся кругами в знойное, выбеленное солнцем небо.
Стоял первый месяц года – «время, когда начинают цвести деревья»… Что же так жарко‑то? Из‑за безветрия, наверное. А вода в речке – студеная. Тем приятнее будет плыть! Именно так – плыть. Добраться до островка, посмотреть, что к чему, и потом уже дождаться своих. Он, Асотль, сегодня не вождь – разведчик, и это правильно, ведь любой вождь должен хорошо представлять себе действия каждого воина из своего отряда. Так учили мудрецы‑тламатины в специальной школе – кальмекак, – куда простолюдинов не подпустят и на перелет стрелы… Да что там на перелет – на прыжок властителя рыб – лягушки! Правда, если юноша из простонародья смел, умел и неглуп – дело другое. Из таких, например, Шочи, дружок, товарищ детских игр, славный парень, вот только родители его – простые общинники‑масеуалли. Не то что у других… К примеру, Тесомок – сын главного жреца храма Камаштли, бога охоты и воинов, почитаемого не только в родном Колуакане, но и в Тлашкале, и в Уэтшоцинко, и даже у пришельцев – у народа меши, которые еще называют себя ацтеками – людьми Ацтлана. А сами ничем не отличаются – язык такой же и почти те же боги… Или взять других «воинов‑орлов»: толстобрюхий Тлауи – сын военного вождя Койлошаушки, весельчак и балагур Сенцок – племянник хранителя дворцовых книг, Уии – сын начальника писцов, Мимишкоа – внук архитектора… Да и он сам, Асотль, сын Амиктлауи, жреца Кецальткоатля, одного из самых почитаемых богов во всей долине Анауака, по берегам озер Тескоко и Шочимилько, и даже далее – и на восток и на запад – до самой великой воды. Все в кальмекак – сыновья знати, один Шочи – простой человек, однако его не зря приняли в эту школу, и вовсе не из‑за воинских талантов – Шочи очень умен, рассудителен, усидчив, к тому же еще пишет стихи. Ох, не зря на него положили глаз жрецы! Он и будет жрецом, несмотря на то что родители – простые люди, будет – потому что талантлив и умен, а такими людьми никто не разбрасывается, будь они хоть самого низкого звания. Асотль прислушался – кажется, птицы на островке успокоились. Может, привыкли к тем, кто там спрятался? А если нет никого? Что же он, Асотль, сын жреца великого Кецалькоатля, выставит себя на посмешище? Ну нет, не бывать этому! Надо все проверить. Однако ведь и враги не дураки – если они решили затаиться, то наверняка просматривают все подступы к острову – просто так не подплывешь… Нет… А вот если…
Юноша снова посмотрел на водопад, оглянулся, соскользнул с кручи вниз и змеей прополз в кустах, так что ни одна веточка не качнулась. Острые колючки в кровь расцарапали кожу – это хорошо, людская кровь угодна богам, очень угодна… Оп! А здесь еще что такое? Шипит… Змея! Ишь, потревожил убежище…
– Не шипи, змей, ипостась бога, – не отрывая взгляда от немигающих глаз змеи – огромной, блестящекожей, красивой и смертельно опасной, – Асотль зашептал так же тихо, как шипела змея, – он знал, как надо вести себя в таком случае: не шуметь, не греметь, не возиться. – Ползи, куда тебе надо, змей, я не смею отобрать у тебя охоту… И ты это знаешь лучше, чем кто‑либо другой.
Юноша не шевелился, застыл, лишь медленно и плавно покачивал руками – ядовитая гадина настороженно следила за ним, постепенно успокаиваясь. Человек для змеи – не добыча, а всего лишь возможная угроза… И если не угрожать, то им делить нечего. Правда, бывают и глупые змеи со вздорным характером – эти бросаются сразу, кусают все, что движется, а потом долго приходят в себя, восстанавливая запасы столь необходимого для пропитания яда. Этот змей, судя по всему, был мудрым. А потому, еще немного – для острастки – пошипев, уполз, скрылся в траве меж деревьями.
Асотль осторожно поднялся на ноги, прикрываясь кронами плакучих ив, неслышно скользнул в воду и, нырнув, поплыл к водопаду. Не такой он и был большой, так… Только сверху смотреть страшно.
Расцарапав живот о камни, юноша благополучно миновал водопад, увлеченный неудержимым потоком падающей воды… Казалось – в бездну.
Ухнул!!! Ох и впечатление!
И сразу же погреб вверх, на короткое время вынырнул, глотнул ртом воздух и снова поплыл под водой к островку. Лишь почувствовав мель и камыши, Асотль приподнял голову, отдышался, настороженно осматриваясь. Мокрый макуавитль болтался за спиной на перевязи из волокон агавы, вокруг – казалось, что спокойно, – пели птицы. И все же… Все же что‑то было не так!
Птицы пели не так… Нет – не везде! Вот здесь, слева, в зарослях – пели, шныряли, перепархивая с цветка на цветок, с ветки на ветку, так же и впереди, и чуть сзади, а вот справа, там, где островок вдавался в озеро небольшим вытянутым мыском, справа что‑то было не слыхать безмятежных трелей.
Ну конечно! Ага, вот они, «воины‑ягуары»! Раз, два… трое. А должно быть – пятеро, значит, двое схоронились в камышах и пристально наблюдают за берегом, покуда остальные… Что ж они там делают‑то? Ломают какие‑то ветки, стволы… Неужели собрались развести костер? Чтобы выдать себя дымом? Ну не полные же они идиоты… Но тогда зачем?
Асотль со всей возможной осторожностью подобрался поближе, прячась за переплетенными ветвями кустарников, остановился, застыл, вытянул шею… Ага! Вражеских лазутчиков нельзя было назвать дураками, отнюдь! Они вязали плот. Обычный плот из стволов, ветвей и лиан, вполне надежный, чтобы переправиться на дальний берег или – через протоку – в смежное озеро, а потом, высмотрев все, напасть…
Опа!!!
Услыхав еле различимый свист, Асотль резко отпрыгнул в сторону – брошенная с силой петля из волокон агавы ожгла плечо… А не отпрыгнул бы – так уже бы спеленали! Ладно… еще поборемся!
Враги уже бежали к нему со всех сторон, окружали, но, надо отдать им должное, соблюдали тишину, если переговариваясь и кричали – то только так, как кричат животные или птицы… Подражатели, сожри их ягуар!
Юноша бросился влево… затем резко вправо, побежал между деревьями, ловко перепрыгивая через коряги, ощущая спиной – враги гонятся за ним.
Снова метнуться влево… Теперь – вправо, уклониться от стрел, хотя вряд ли «ягуары» будут стрелять – куда почетнее захватить вражеского воина в плен, чтобы потом принести в жертву. Да, это куда почетнее… О, боги! Что тут за яма – едва не сломал ногу… Вперед! Не останавливаться, ни за что не останавливаться – Асотль бежал и чувствовал, как билось в груди сердце. Точно так же оно будет биться и на алтаре Тескатлипоки, вырванное из груди умелой рукой жреца, точно так же… Если поймают!
От деревянного меча сейчас было мало проку – это на крайний случай, да и тогда он вряд ли поможет: врагов слишком много, могут окружить, навалиться, скрутить…
Оп! Теперь влево… Ах ты ж…
Пересекая бегущему путь, вылетело из высокой травы копье, пущенное низко, по ногам… Асотль, конечно, споткнулся – всего ведь не предусмотришь – и кувырком полетел в липкую жирную грязь… Откуда она здесь? О, великий Кецалькоатль – так это же берег! Вода, значит…
Нет, уйти явно не удавалось, слишком уж было мелко: беглец попытался нырнуть и, упав животом в песок, услыхал обидный хохот врагов. Они уже стояли вокруг – «воины‑ягуары» – молодые веселые парни в высоких деревянных шлемах, украшенных когтями властелина лесов. Стояли и смеялись, держа в руках короткие копья, смуглые тела их были расписаны разноцветной глиной, лица разукрашены – для запугивания врагов.
Ой‑ой‑ой, как страшно!
Презрительно ухмыльнувшись, Асотль, не поднимаясь на ноги, скользнул над водой, словно выпрыгнувшая на миг рыба, и, зацепив одного из врагов за ноги, дернул. «Ягуар» смешно повалился навзничь, а беглец уже вскочил, оказавшись напротив двоих… Те молча ждали: вот сейчас он накинется, попытается повалить… Асотль не пытался. Он просто бил! Кулаком, костяшками пальцев – одного, затем – почти сразу – другого… Вот этого враги не ожидали, отпрянули – и вот уже появился просвет, вот уже стало ясно, где можно уйти…
Асотль бросился…
И все же «ягуаров» было слишком много. Ухмыляясь, они преградили путь… раскрутили веревки… Сейчас набросят на плечи, свяжут… Вниз! Только вниз, в камыши, в воду…
И снова – знакомый свист… Пригнуться… Выхватить меч… Удар по веревке! Ага! Вот вам!
И все ж таки… нет, наверное, не уйти. Вот они враги, бегут за Асотлем обратно на остров – а там на мысу… там можно уйти… Эх!
Юноша сплюнул, увидев, как впереди возникла вражья фигура… Не останавливаясь, перевел взгляд – кажется, там никого! Кусты… удобное место. Удобное также и для засады. Если его там ждут… Асотль на бегу оглянулся: трое парней‑«ягуаров» гнались за ним, глухо поминая богов. Трое… Один – там, слева. Значит, другой ждет теперь впереди. Жаль…
Ладно, посмотрим…
И тут впереди вдруг прозвучал клекот орла! Клекот! Откуда здесь орел? Ха! Ну конечно же, там кто‑нибудь из своих!
– Эге‑гей!!! – радостно заорал беглец, увидев за деревьями прячущиеся фигуры друзей. «Орлы»! «Воины‑орлы»!
А они уже не прятались, вышли, сжимая в руках деревянные мечи…
Вражеские воины быстро приближались, выставив вперед копья… Сейчас прольется кровь… Что ж – она давно уже должна была пролиться.
Рванувшись вперед, Асотль прыгнул и, перевернувшись в воздухе через голову, оказался среди своих. Бегущий позади враг метнул копье… едва не поразив беглеца в спину!
Поздно!
И вот они уже стояли друг против друга – пятеро «ягуаров» и шестеро «орлов». К «орлам», судя по раздававшимся с того берега крикам, уже поспевала помощь.
– Хэуйи‑иии!!! – потрясая палицей, завыл предводитель «ягуаров».
Терять им было теперь нечего, и молодые воины бросились в бой…
Бамм! Чья‑то палица разнесла на куски деревянное лезвие. Асотль отскочил, но тут же сильно пнул врага под колено. Тот скривился, однако не упал, а еще больше озлобился, снова махнул палицей, едва не размозжив сопернику голову… О, будь тот менее увертлив…
Безоружному против вооруженного врага – не очень‑то приятно! Хорошо, вступился один из своих, Шочи, взмахнул мечом… Палица запросто раздробила и этот макуавитль.
– Осторожнее, Шочи!
– Да ладно. – Парнишка присел, пропуская над головой страшное оружие врага.
Вокруг раздавалось деловитое хэканье и крики, пара человек с той и с другой стороны уже валялись в траве – кто с размозженным черепом, а кто с разорванным брюхом: макуавитль в умелых руках наносил страшные раны…
Бедняги!
Асотль быстро нагнулся, схватив подвернувшееся под руку копье, размахнулся, целя врагу в глаз…
– Хватит! – прозвучал грозный приказ.
Прозвучал неожиданно, хлестко – как удар барабана.
Асотль – и все – тут же прекратили битву, ожидая, когда подойдут поближе пипильтины‑учителя во главе со жрецом Тескатлипоки, главным арбитром сегодняшней военной игры.
– Что сказать? – Оглядев всех, жрец неожиданно улыбнулся. – «Орлы» на этот раз действовали слаженней, лучше… Ты не согласен, Тесомок?
Предводитель недавних врагов дерзко вскинул голову:
– Нет, о великий жрец! Этим бродягам просто повезло.
– Сам ты бродяга! – не выдержав, отозвался Шочи. – Клянусь пером кецаля, ты…
– Тихо! – прикрикнул на обоих жрец. – Хватит ругаться – вы теперь не враги. Игра прошла удачно – раненым сейчас окажут помощь… Тем, кому она нужна. А те, кому уже не выжить, порадуют своей кровью великих богов – воистину, это великое счастье, не правда ли?
– Да, счастье, – кисло согласились друзья и враги.
Конечно, принесенные в жертву сразу попадали в небесный храм солнца, и это действительно была великая честь… Только вот под жертвенный нож что‑то не очень хотелось. Тем более похоже, что на это раз обойдется и без торжественной жертвы – хватает сегодня крови… хватает. Интересно, как у других отрядов?
Вокруг слышались стоны – согнувшись, пипильтины наскоро перевязывали раненых.
Асотль незаметно подмигнул своим – ну, вот, кажется, и все…
– Игра не закончена, – подумав, неприятно огорошил жрец.
Чрезвычайно худое, вытянутое, с большим горбатым носом, лицо его напоминало маску смерти, обрамленную длинными, давно не мытыми космами.
– Теперь мы будем играть по‑другому… – Жрец хищно осклабился, отчего на душе Асотля вдруг стало тревожно. – Как в детстве – в прятки.
– В прятки? – Тесомок удивленно похлопал глазами.
– Да! Ты. – Крючковатый, с грязным обломанным ногтем палец жреца уткнулся в грудь Асотля.
Юноша вздрогнул.
– И ты, Тесомок… Вы оба будете искать. Вождь «ягуаров» и самый храбрый… или удачливый… из «орлов». Остальные будут прятаться. Кто отыщет первым, тот и победил – «ягуары» или «орлы»… Ну, а дальше – условия вы знаете.
Асотль сглотнул слюну: ну да, условия они знали: проигравшая команда подвергнется кровавым истязаниям во славу грозного Тескатлипоки. Не смертельно, конечно, но приятного тоже мало… Разве что – во славу бога. И на потеху младшим жрецам – вот уж те оторвутся!
– Да, мы знаем, – разом кивнули «враги» – Тесомок и Асотль. – Где мы будем искать?
– Здесь, на этом острове! Время – до захода солнца. – Жрец ухмыльнулся. – Тот, кто попадется первым, восславит своим сердцем богов. Поистине – завидная участь!
– Да, завидная, – оставив раненых, эхом повторили пипильтины.
И все парни из кальмекака кивнули:
– Воистину, так!
Ага, воистину… Асотль знал: никто из них не хотел бы оказаться на жертвеннике. Вот если в плену, у врагов, – тогда совсем другое дело, тогда деваться некуда, тогда это и в самом деле почетная смерть. Тогда… Когда‑нибудь. Не сейчас.
Да уж, сейчас никто не хотел умирать. И все же – кому‑то придется.

Выждав отпущенное жрецом время, они углубились в заросли с разных сторон – Асотль и Тесомок, «орлы» и «ягуары». Солнце – великое, животворящее солнце – уже давно клонилось к горизонту… вот уже зацепило край горы своим сверкающим краем. Солнце… Оно катится по небу, питаемое человеческой кровью, не будет крови – не будет и солнца, а значит, не будет и жизни. По крайней мере – так говорили жрецы, и Асотль им верил… До некоторых пор. Пока в его жизнь, в его душу не вторглось нечто, чему пока не было объяснения… Словно в него, Асотля, вселялся иногда какой‑то бог. Какой – пока было неясно. Быть может, Кецалькоатль – Белый Тескатлипока, или Тескатлипока Голубой, младший, некоторыми народами называемый еще Уицилопочтли… Все может быть. Но пока Асотль этим не заморачивался – были еще и земные дела. Особенно если вспомнить ту девушку, которую он встретил в храме грозного бога Тлалока в один из пяти последних дней года, пяти немонтеми, несчастливых дней, не входящих ни в один месяц. Несчастливые дни… Для кого как! Асотль явился в храм с друзьями, так, по ерундовому поводу – принести в жертву божеству собственную кровь. В несчастливые дни это делали многие, и в храме было полно народа, настроенного не благоговейно, а откровенно весело. Как‑то так получилась, что ближе к вечеру пришла в основном молодежь, юноши и девушки из разных школ – тельпочкалли и кальмекак. Громко разговаривали, смеялись, не проявляя должного почтения к божеству, так что один из жрецов даже вынужден был пристыдить, прикрикнуть.
По соседству с Асотлем пристроилась у жертвенника одна девчонка, красивая, как солнце… И с глазами, сияющими, словно две звездочки. Как звали ее, Асотль тогда не спросил, дурачок, постеснялся. В богатой хлопковой одежде, в золоте и нефрите, девчонка явно была не из простых. Но и он, Асотль, тоже не был масеуалли. Пара ли она ему? Наверное… Хотелось бы верить. В конце концов, ведь все равно скоро придется жениться. Отец, жрец Кецалькоатля, великого благого бога, был, как и сам бог, человеком добрейшим и широкой души – и уж конечно, в вопросах брака тотчас согласился бы с сыном, благословив его избранницу. Вот только как ее отыскать, эту избранницу? А она ведь тогда явно пыталась завязать разговор, даже попросила иглу агавы – проткнуть уши, чтобы добыть надобную для жертвы кровь… Якобы свою забыла… Или потеряла. Юноша, конечно, дал – и потом стоял, совсем по‑дурацки улыбаясь… Приятно было пользоваться иглой – ведь на ней остались частички крови той, которую юный Асотль затем назвал про себя просто девушкой с глазами как звезды. Настоящего‑то имени так и не спросил – растерялся… А потом пришли жрецы и все стали петь гимны, танцевать, после принесли в жертву детей – мальчика и девочку, совсем еще маленьких, наверное лет пяти. Дети громко плакали, и всем было радостно – чем громче плач, тем больше влаги владыка дождя Тлалок прольет на иссушенную землю.
Вот так по‑глупому тогда и расстались, даже не попрощались толком. Одно осталось – придуманное имя: Девушка с глазами как звезды. Эх, вот бы встретиться еще разок! А лучше – не один… Город Колуакан, конечно, не маленький, но ведь кальмекак, высших школ, в нем не так уж и много, тем более – для девчонок. Проверить каждую – глядишь, и появится ниточка. Только как это сделать? Одному явно не сладить… Позвать на помощь друзей! Того же Шочи…

Задумавшись, Асотль едва не споткнулся – и тут же выругал себя: о другом надобно сейчас думать, об «орлах», найти хоть кого‑нибудь поскорее… Жаль, жрец не сказал, кого именно искать – своих или кого‑нибудь из тельпочкалли, – народу сегодня играло много.
Солнечные зайчики скользили по высокой траве, пробиваясь сквозь буйную листву, играли в папоротниках, сверкали, отражаясь от серебристых озерных вод. Трудно заметить спрятавшихся, а ведь скоро – очень скоро – закат.
Юноша пригнулся, принюхался – запах человеческого пота ни с чем не спутаешь… Кажется, там, за тем большим деревом… Асотль сделал вид, что направляется совсем в другую сторону, сошел с тропинки… И резко отпрыгнул назад, обернулся, увидев, как бросилась из‑за дерева чья‑то стремительная ловкая тень – оп, нырнула! Теперь уж не узнаешь, кто это был, да и не поймаешь, не схватишь – время потеряно, раньше надо было думать.
Выйдя на берег, юноша нагнулся к воде – умыть лицо. В озере, словно в зеркале, отражались гнущиеся к воде деревья – ивы, орешник, ветла, рядом в кустах весело щебетали птицы. В кустах… А на деревьях даже гомонили, рассерженно этак, недобро – ну ясно: кто‑то согнал. Хм, кто‑то… Тут сейчас есть кому согнать – во множестве, да и деревьев – целый лес, и почти за каждым – наверняка! – кто‑то прячется, сверлит охотника настороженным взглядом, готовый в любой момент броситься, убежать…
Асотль снова нагнулся к воде… Ивы, ветла… Ага! В озере четко отразилось чье‑то лицо… Там, в ивовых зарослях. То есть даже не «там», а здесь!
Не подавая виду, юноша медленно пошел по берегу, обходя заросли, так чтобы у скрывающегося там воина не осталось ни малейшего шанса. Вот – сюда… Еще чуть‑чуть… Теперь снова посмотреть в воду – о! как прекрасно все видно! Прекрасно…
О боги! О великий Кецалькоатль! Только не это!
Асотль закусил губу, узнав в затаившемся воине своего друга Шочи! Да‑да, это был он – юркий, невысокой, тоненький, словно тростинка…
Нет!
Асотль замедлил шаг и огляделся по сторонам: ему не очень хотелось видеть своего друга на жертвенном камне! Представить только, как жрецы хватают Шочи за руки и ноги, распинают на жертвеннике так, что кожа на груди натягивается туго‑туго, словно на барабане… Как главный жрец Тескатлипоки поднимает острейший обсидиановый нож… Удар! Кровь! Треск раздираемых ребер – и вот оно, сердце Шочи, еще живое, еще трепещущее – жрец понимает его к солнцу… И бросает в глиняный сосуд. А то, что еще недавно было веселым и славным парнем, – лишенное сердца тело, кровавое мясо – сбрасывается с жертвенной пирамиды вниз…
Нет!
Сплюнув, якобы с досадой, Асотль махнул рукой и быстро зашагал прочь, куда глядели глаза, а солнце, животворящее, жаждущее человеческой крови солнце, уже почти скрылось за отрогами гор, лишь самый край его, словно красный прищуренный глаз, хищно высматривал жертву…
И вот совсем закрылся.
В тот же миг гулко ударили барабаны на поляне, куда, пряча усмешку, и направился неудачливый охотник Асотль.
Жрец Великого Красного Тескатлипоки Ашоколько Куитлапитуил, тряхнув грязной копной волос, встретил парня насмешками:
– Тебе нужно охотиться в девичьих школах!
Все засмеялись – обидно, громко, кое‑кто даже швырнул в Асотля грязью, а ему сейчас было все равно.
Жрец тоже осклабился, захохотал:
– «Ягуары» сегодня всю ночь будут бить «орлов» плетьми! Радуйтесь, «ягуары»!!!
Бывшие враги кричали, подбрасывали вверх палицы, потрясали копьями. Действительно – радость. Их предводитель, Тесомок, сын жреца Камаштли, горделиво поглядывал вокруг. Рядом с ним со связанными за спиной руками понуро стоял молодой воин, совсем еще мальчик, на вид ему нельзя было дать и четырнадцати. Судя по набедренной повязке из волокон агавы и простеньким украшениям, несчастный был из какой‑нибудь тельпочкалли, одной из многих. Масеуалли, крестьянский сын – такого никому не жалко… Разве что близким родичам, родителям, которые, верно, и всплакнут немного, но и у них грусть скоро сменится гордостью и радостью за судьбу сына: смерть под ножом жреца – почетная смерть во славу бога.

Они честно вынесли все истязания – «ягуары» глумились над своими соперниками целую ночь. Впрочем, как сказать, глумились? Сначала‑то, конечно, да, стегали так, что едва не содрали всю кожу – под строгим взглядом жреца. А как только тот отправился спать, весь энтузиазм палачей куда‑то пропал. Все понимали: это не первая игра и не последняя и они еще вполне могут поменяться ролями.
Раздувая ноздри, лишь Тесомок да еще парочка его прихлебателей вертели плетками, явно находя наслаждение в мучениях бывших врагов… Однако и те вынуждены были угомониться – многие «ягуары» глухо роптали, явно не одобряя действий своего командира.
– Ты хочешь стать ближе к богам, чем жрецы, Тесомок? – насмешливо бросил какой‑то угрюмый парень, длиннорукий, с перекатывающимися под смуглой кожей мускулами. – Тогда подари им свою кожу, клянусь, это им понравится больше!
Тесомок вспыхнул было, но, наткнувшись на недружелюбные взгляды своих, отбросил в сторону плеть:
– Пожалуй, и вправду хватит. Великий Красный будет доволен сегодня!
Ну еще бы не доволен – все углы храма были забрызганы кровью. Спина Асотля саднила так, что казалось, на ней вовсе не осталось кожи… Впрочем, как и у других. И, конечно же, никто не обращал внимание на боль, а кто‑то даже открыто гордился – великий Тескатлипока теперь, несомненно, не оставит их своими милостями.
А утром опять явились жрецы. И на восходе принесли в жертву того паренька, масеуалли. Все как обычно – растянутый на жертвенном камне несчастный или, наоборот, счастливый? – лишь улыбался, хотя в глазах его – Асотль заметил – стоял ужас…
Надо отдать должное патлатому жрецу Ашоколько Куитлапитуилу – он не затягивал церемонию: едва первые лучи солнца упали на вершину храма, сразу же хватил ножом – быстро и умело и так же ловко вырвал из груди жертвы сердце. Поднял вверх, показав – еще дымящееся, еще живое – солнцу… И безразлично бросил в сосуд, вылепленный в виде головы ягара. Обернулся:
– Он, кажется, был не очень умелым воином?
– Только начал, – тихо откликнулся Тесомок. – Хотя, может, и был бы толк… Если бы…
– Понятно, – кивнул жрец. – Значит, нет никакого смысла поедать его останки… – Обернувшись к младшим жрецам, он махнул окровавленной рукой: – Захоронить с честью!
– Славная смерть… – тихо прошептал стоявший рядом с Асотлем Сенцок – обычно веселый, сейчас он не проявлял особой радости.
– Воистину – славная, – шепотом поддержал Асотль.
И обернулся – поискал глазами Шочи. Ага, вот он, скромненько стоит в самом углу, опустив голову… И, кажется, старается ни с кем не встречаться взглядом. Ишь ты…
А животворящее, уже напоенное первой кровью солнце радостно выползало из‑за далеких гор.
Выйдя из храма вместе со всеми, Асотль невольно залюбовался городом, расположившимся у подножия ступенчатой пирамиды, на берегу большого озера Шочимилько. Прекрасные дворцы и храмы, прямые как стрела улицы, мощные стены. Повсюду зелень – кустарники и деревья, и так же много цветов, высаженных во дворах и на клумбах, перед домами; в каждом квартале определенного цвета: ярко‑красные, розовые, сияюще‑желтые, закатно‑оранжевые, небесно‑голубые…
Красиво, не оторвать глаз!
Да, город был прекрасен, как и горы, и озеро с покачивающимися у причалов лодками. Великий город Колуакан. Поистине – великий. Асотль любил его, как каждый человек любит свою родину. Любил утопающие в зелени и цветах улицы, шумный рынок, величественные храмы грозных богов.
И еще любил… Наверное, любил ту девушку, что встретил в храме Тлалока. Девушку с глазами как звезды…
Спустившись в город, парни прощались, кто‑то радостно гомонил, кто‑то рассказывал что‑то смешное, а кое‑кто – Асотль это четко слышал – сговаривались выпить сегодня вина из агавы. Вот грешники! И ведь не боятся наказания. Видать, вкусное вино…
Шочи…
Юноша обернулся – где же он? Ага, вот спускается… В числе самых последних. Что же не вместе во всеми?
– Идешь с нами, Асотль? – веселый Сенцок хлопнул по плечу. – Тламатин разрешил не приходить в кальмекак сегодня. Хорошо бы повеселиться, а?
– Повеселимся, – усмехнулся Асотль. – Встретимся после обеда у храма Тлалока, идет?
– Договорились! – радостно кивнул Сенцок. – Позовем еще наших…
– Само собой…
– Я тоже позову, кого увижу… До встречи.
– Так ты не идешь сейчас?
– Есть еще… дела.
Юноша спрятался за пирамидой, поджидая приятеля. Ага, вот он.
– Шочи!
Парнишка вздрогнул, обернулся и тут же отвел взгляд.
– Что с тобой, друг? – Асотль схватил Шочи за плечи. – Почему ты избегаешь меня?
– Я? Избегаю? С чего ты взял?
– Вот только не ври мне!
– А лгать богам, значит, можно? – Шочи мотнул головой.
– О чем ты?
– Ты сам прекрасно знаешь… На этом жертвеннике сегодня должен был быть я! Ты ведь заметил меня тогда, в ивах… Почему же не схватил?
– Потому что у меня не так уж много друзей… – посмотрев прямо в глаза приятелю, шепотом промолвил Асотль. – Не так много, чтобы делиться ими с богами.

Глава 3
Встречи
Осень. Санкт‑Петербург 

Нет! Не собираетесь ли вы мне сказать, что все, что происходит сейчас в этой комнате, делается для моего блага?
Франсуа Мориак. «Галигай»

Геннадий Иваныч проснулся в холодном поту.
Шочи… Асотль… Джунгли… И патлатый жрец, и живое, вырванное из груди сердце. И кровь…
Геннадий Иваныч машинально потянулся к лицу – казалось, на нем застыли горячие кровавые капли. Тьфу ты, Господи, и приснится же такое. И главное, не в первый раз уже – правда, пока обходилось без жертвы. И все так явно – будто бы на самом деле… И спина вот саднила.
Кандидат в депутаты уселся, свесив с широкой кровати ноги. Голая Леночка лежала рядом, посапывала, выставив аппетитную попку. Погладив девушку, Геннадий Иваныч несколько успокоился, вышел в коридор, прикидывая: где могли быть таблетки? А черт их знает где. Мишка, врач, выписал… Помогут ли?
А сердце стучало, рвалось из груди, словно желая выпрыгнуть в жадные руки жреца!
Ну и сон! Рассказать кому… Скажут: заработался г‑н Перепелкин, совсем с ума сошел.
И все же – надо бы, надо…
Пройдя в гостиную, Геннадий Иваныч облачился в спортивный костюм – не любил халатов – и, усевшись в кресло, задумался. Светящийся циферблат часов показывал полседьмого. В принципе не так уж и рано…
Геннадий Иваныч немного посидел в кресле, потом поднялся, подошел к специально заказанным полкам для грампластинок, покопался – очень успокаивало! – думая, чего бы сейчас послушать? Может быть, Эллингтона? Или Эллу Фицджеральд? Нет, лучше Билли Холлидея… Хотя нет – Армстронга, только Армстронга… Нет! Майлза Дэвиса! А, к черту…
Вытащив диск наугад, не смотря, подошел к проигрывателю, поставил, протер бархатной щеточкой, тоже для успокоения нервов – куда лучше любых таблеток! Мягко опустился тонарм…
То, что надо! Гленн Миллер – «Серенада лунного света»…

– Милый, ты уже выспался?
Геннадий Иваныч приоткрыл левый глаз.
Леночка. Нет, не голая, уже натянула маечку, впрочем мало что скрывавшую.
– Чего поднялась‑то? Иди спи, рано еще…
– Знаешь, что‑то не хочется. Да и вообще, мне сегодня надо бы пораньше – зачет по японской культуре.
Девушка потянулась… Славная такая кошечка.
– По японской? – Гленн усмехнулся. – А по индейской культуре ты что‑нибудь знаешь?
– По индейской? – Пожав плечами, Леночка уселась рядом. – Так, в общих чертах – слишком уж специальная тема, да и мало кому интересная. Майя, ацтеки, инки, «Чилам Балам», «Пополь‑Вух» – в общем, на мой взгляд, тоска смертная. И еще эти их кровавые жертвоприношения… Бррр, жуть!
– Вот именно! – Геннадий Иваныч вздрогнул. – Жертвоприношения.
– С чего бы ты заинтересовался?
– Да так…
– Понимаю, нервы… – Девушка обняла Гленна за плечи. – Знаешь, я вчера читала Уэльбека…
– Я заметил. – Геннадий Иваныч спрятал усмешку: ишь как заворковала… Сейчас что‑нибудь попросит, да так, что и не отказать. – И что, понравился тебе Уэльбек?
– Очень! И вовсе не потому, что там секс… Про секс лучше не читать… Им лучше заниматься. Верно, милый?
Леночка нежно поцеловала любовника в губы… В шею… Гленн почувствовал, как напряглась под невесомой тканью обворожительно упругая грудь, он прямо так, сквозь майку, и принялся ласкать соски, затем плавно перешел к бедрам… руки скользнули под маечку, потащили вверх, вверх… Вот уже обнажился животик… Грудь… Геннадий Иваныч накрыл твердый сосок губами… Леночка застонала, голенькая, юная, прекрасная, словно лесная фея…

– Так вот, об Уэльбеке, – выйдя из ванны, девушка продолжила разговор, явно ей очень нужный, не зря же она его начала… Она вообще ничего не делала зря. – Знаешь, я вот читаю и представляю те места, где уже гуляла… Бульвар Гренель, Данфер Рошро, Эври… Помнишь?
– Ну еще бы!
– Давай в ноябре снова съездим! Тебе ведь нужен отдых… А одну ты меня не отпустишь.
– А ты хочешь – одна?
– Ну, милый…
– Ладно, если желаешь – съездим.
Геннадий Иваныч и сам подумал, что неплохо бы прокатиться, в конце концов – почему бы и нет? Отдохнуть, развеяться, сходить в «Лидо» или «Максим» и обязательно – в «Мулен Руж»…
– И еще в «Орсэ», – мечтательно продолжила Леночка. – К импрессионистам…
– Заглянем…
Ого – Геннадий Иваныч и сам не понял, как это он начал рассуждать вслух.
А Леночка загорелась уже:
– Номер снимем на Ля Дефанс, есть там такой отель – «Атлантика»…
– Угу… Отель «Атлантик», двухкоечный нумер… А потом будешь кричать – «не виноватая я, он сам пришел».
– В Лувре давно не были, в музее Родена…
– Не люблю Родена – слишком уж вычурно‑сексуально.
– А мне, наоборот, нравится…
Ну еще бы…
– Версаль… Нет, только не в ноябре… Слушай, а летом – махнем на Лазурный берег?
– Хочешь – махнем.
Геннадий Иваныч устало кивнул, чувствуя, как вновь прихватило сердце. Погладил Леночку, хлопнул по попке – иди, мол, собирайся, – сам же тяжело потащился в душ, по пути с радостью чувствуя, что отпускает уже, отпускает… Эх, пережить выборы – а там можно и в Париж, чем плохо? Все хорошо, хорошо… В конце концов, не выиграет – оно, конечно, обидно, но не смертельно, уж слава богу, есть на что жить.
И все же остался от этого разговора какой‑то осадок, не сказать, чтоб очень неприятный, но все же, все же… Может, даже не от разговора – от снов, точнее, от сегодняшнего сна, слишком уж кроваво‑реального. А спина, кстати, так и болит – как будто и в самом деле плетью стегали!
– Так что насчет индейцев? – выглянула уже одетая Леночка. – Принести тебе что‑нибудь?
– Не нужно, сам в Интернете посмотрю…
Ну да – самое простое решение!
Выпроводив любовницу, Геннадий Иваныч включил компьютер, набрав в поиске «Колуакан» – кажется, именно так назывался город из сна. А потом набрал «Тескатлипока»…
Сидел долго, много чего узнал. О том, что Колуакан – город на озере Шочимилько, в Мексике, что рядом есть другое озеро – Тескоко, на котором расположен Теночтитлан – великая столица ацтеков… Правда, в снах никакого Теночтитлана почему‑то не было… Может, не появился еще? Рано?
И про кровавых богов тоже нашел Геннадий Иваныч, и о жрецах, и о жертвах – и сны его можно было теперь со всем основанием локализовать в древней Мексике, а вот что касается времени… Пока не было никаких зацепок. То, что ему снилось, могло происходить в любую эпоху – даже во время испанской колонизации. Не было испанцев? Так, может, народ Асотля с ними еще не столкнулся… А Теночтитлан? Возможно, о нем просто не заговаривали.
А этот Асотль – молодчина, не побоялся жрецов, выручил друга. Как он там сказал‑то? «У меня не так много друзей, чтобы делиться ими с богами!» Вот это правильно, это по‑нашему, это вам не какой‑нибудь там унылый и разочаровавшийся в жизни Уэльбек!
Настроение г‑на Перепелкина резко улучшилось, даже, можно сказать, «жить захотелось», вот с таким настроем он и поехал в офис.
А там уж «любимого шефа» ждали, как же без этого? Цвели улыбками клерки, секретарша бросилась, как к родному, будто неделю не виделись:
– Здравствуйте, Геннадий Иваныч! Тут из налоговой звонили…
– Спасибо, Марья Петровна, перезвоню…
Секретарша у Гленна была старой девой, пусть не красивая, зато умная – не голова, а компьютер, Геннадий Иваныч специально такую и взял – нечего искать любовных утех на рабочем месте, нехорошо это – слишком уж расслабляет. А раньше Марья Петровна работала в какой‑то научной библиотеке. И не ушла бы ни за что, если бы не «ушли», не сократили.
Вот с ней и поговорить про индейцев! Правда, чуть позже, мало ли, еще какая информация в снах появится?
Геннадий Иваныч почему‑то не сомневался ничуть – будут еще сны, будут. И именно такие – «индейские».

– Можно, Геннадий Иваныч?
Начальник службы безопасности внешне вовсе не походил на вечно бдящего стража, образ которого сложился в народных умах под влиянием «бандитских» и «ментовских» фильмов. Совсем наоборот – Иван Михайлович был этаким живчиком, сибаритом, чуть старше шефа, страшно любил баб и выпивку, правда, лет тридцать прослужил в одной конторе…
– А! – Гленн улыбнулся. – Заходи, заходи, Михалыч, садись. Ну, какую пакость принес? Кофе будешь?
– Лучше бы пива. – Начальник безопасности ухмыльнулся и плюхнулся в кресло.
Геннадий Иваныч махнул рукой:
– Возьми вон, в холодильнике. И мне наплескай, стаканы знаешь где…
Ох, приятно было почувствовать вкусную прохладу хорошего пива! И плевать на все условности – хочется с утра, так почему бы не употребить? В конце‑то концов, за руль самому не надо – на то водитель имеется.
– Уфф… Хорошее пиво! – Иван Михайлович довольно погладил себя по животу и сразу же перешел к делу: – Шеф! Одну газетенку ты вчера просил проверить…
– А, знаю уже – «слон и моська». Такая вот технология.
– Ой, думаю, не все ты знаешь…
Перепелкин при этих словах насторожился – крепкий профессионал Михалыч никогда не болтал зря:
– Ну‑ну?
– Одна информушка там прокатила, на второй полосе… Так, вроде бы не особенно и страшная, из давних времен – до кучи… Из давних времен. – Голос начальника безопасности стал глуше. – Вот это и настораживает!
– Так… – Геннадий Иваныч нервно забарабанил пальцами по столу. – И что думаешь?
– А тут и думать нечего – из своих кто‑то льет! Причем не обязательно из фирмы – могут просто близкие люди: друзья детства, любовницы…
– Ну, этим‑то откуда знать?
– А вдруг проговорился когда? Дело, шеф, не в информушке – информушка‑то плевая, тут другое: раз уж появился крот, так он будет и дальше сливать, не тем, так этим. Спасибо газетенке – хоть узнали!
– Теперь бы еще вычислить, – хмуро прищурился Перепелкин.
– Вычислим, шеф! Не сомневайся – на то тут я и приставлен.
Вечером собрались в «Джаз‑банде», поиграли, выпили, потом доктор Миша уселся за рояль, там же, на рояле, и пили дальше, целый вечер… И так было славно, что когда Геннадий Иваныч явился домой, то ничего уже больше не хотелось.
Одно тревожило – крот. Кто‑то из своих, из близких… Кто?
С этой нехорошей мыслью и заснул… Ну и мысль! Весь вечер испортила.

Глава 4
Сон второй: девушка с глазами как звезды

Тогда Ксавье сказал:
– А может быть, вы просто любили? Только любовь объясняет безумие некоторых поступков.
Франсуа Мориак. «Агнец»

Подходил к концу первый месяц года, завтра уже наступал второй – великий праздник весны и ее покровителя – древнего грозного бога Шипетотека, «владыки в ободранной коже». Праздника ждали, готовились, и не только жрецы, все! Особенно молодежь, ибо старший тламатин кальмекака объявил, что празднество будет устроено и в школе – всякий желающий может плясать во славу божеств, для того будут приглашены музыканты… И даже знатные девушки, что посещали соседнюю школу, изъявили желание участвовать в церемонии. И это было прекрасно. Это радовало, возбуждало… Особенно Асотля, все же надеявшегося встретить ту самую… Девушку с глазами как звезды.
С утра жители города под руководством жрецов уже неспешно продвигались к храму Шипетотека, впрочем, и около других храмов тоже было многолюдно, ведь грозный бог выступал сейчас в ипостаси божества плодородия, а содранная с жертвы кожа символизировала сдирание листьев со спелого початка маиса – в честь этого и праздник.
Все радовались, поздравляли друг друга, Асотль все всматривался в проходивших девушек, все искал…
– Что, не увидел еще? – со смехом подначивал шагавший рядом Шочи. – Говорил – надо было раньше искать!
– Будто я не искал, – обиженно буркнув, Асотль отвернулся и тут же радостно помахал рукой: увидал своих – толстяка Тлауи, Уии, сына начальника дворцовых писцов (точнее сказать, рисовальщиков), весельчака и балагура Сенцока.
– Хэй, Асотль, Шочи! А мы‑то думали, куда вы запропастились?
– Мы же сказали, что задержимся.
Ребята сейчас выглядели франтами: в длинных хлопковых одеждах, в плащах из сияющих всеми цветами радуги птичьих перьев, золотые пекторали сияли на солнце, шевелюры юношей были тщательно вымыты и расчесаны, кое‑кто вставил в волосы перья, кто‑то надел диадемы, а вот Асотль просто повязал на лоб украшенную золотом и нефритом повязку. На душе было радостно еще и оттого, что удалось уговорить сына масеуалли Шочи надеть хлопковую узорчатую тунику – у Асотля таких было две, ну неужели он не поделится с другом. Тот, конечно, поначалу отказывался, но потом согласился – все‑таки праздник, да и Асотль ему не чужой: парни давно уже сдружились настолько, что воспринимали друг друга как братьев.
– Ой, смотрите‑смотрите, ой, не могу, какой важный! – скорчившись от смеха, Сенцок показывал пальцем на Тесомока, шедшего сразу за жрецами в компании еще трех парней и в самом деле выглядевшего весьма гордо, еще бы – этой четверке была доверена великая честь: сражаться с будущей жертвой.
Поистине, было чем гордиться – парни и гордились, свысока поглядывая на окружающих… А как только видели какую‑нибудь девчонку, ясно, не простолюдинку, так совсем надували расписанные красной и синей краской щеки. Высокие деревянные шлемы, украшенные цветными перьями, увенчивали их головы, такие же перья украшали щиты и короткие копья. Красавцы, что и говорить.
И девчонки на них – да, поглядывали…
Ну что ж, Тесомок, вне всяких сомнений, заслужил подобную честь, в отличие от некоторых, опозорившихся на острове во время военной игры.
– Ничего, – сплюнул Сенцок. – Придет еще и наше время, верно, Асотль?
Асотль торопливо согласился, а Шочи сделал вид, что ничего не слышит – а, собственно, к нему и не обращались.
Сопровождаемая глухим рокотом барабанов и гнусавым пением жрецов, процессия остановилась у подножия пирамиды, на плоской вершине которой располагались четыре храма, по числу ипостасей Тескатлипоки: Черный, Белый – Кецалькоатль, Голубой – Уицилопочтли и Красный – Шипетотек. В Колуакане особенно почитались Черный и Красный Тескатлипоки, большим уважением пользовался также и Кецалькоатль, а вот что касается Уицилопочтли, то он считался младшеньким, хотя и ему, конечно же, приносились достойные жертвы – никому не хотелось ссориться с богами.
К круглым, изукрашенным узорчатыми барельефами камням, расположенным у подножия пирамиды, уже были привязаны пленники – тлашкаланцы и атцеки, поклоняющиеся все тем же богам… Ну, почти тем же – к примеру, богом ацтеков был Уицилопочтли, он и считался у них старшим.
Асотль с любопытством вглядывался в ацтека: тот был довольно молод, наверное, ровесник Шочи или чуть старше, было видно, что парню не по себе – он нервничал, переступал с ноги на ногу, сжимая в руках макуавитль – простую деревяшку, без всяких обсидиановых вставок. Кожа ацтека была грязной, кое‑где с широкими полосами крови, и вообще пленник выглядел жалко.
– Как раз такой и подойдет для Тесомока, – шепотом съязвил Сенцок. – Четверо против одного… Справятся!
Асотль тоже усмехнулся, хоть и понимал неправоту своего товарища: в конце концов, и более серьезные воины тоже нападали на пленника вчетвером, таковы уж были традиции – чужак обязательно должен быть побежден и принесен в жертву, иного просто не предусматривалось.

Вдруг пение жрецов стихло, все умолкло на миг… И вот гулко громыхнул барабан. Четверо юных воинов во главе с Тесомоком вмиг окружили ацтека. Тот дернулся, ударил макуавитлем… Дурачок, все было напрасно. Ацтек хорошо понимал это и, еще раз махнув, вдруг выбросил меч, сел на край камня и… зарыдал, уткнув в ладони лицо. Что ж – такое тоже бывало.
Приблизившись, парни опрокинули пленника, быстро связав ему руки, и Тесомок ловко схватил несчастного за волосы, поволок его на вершину пирамиды, к храму и жертвеннику. Толпившиеся вокруг зрители радостно закричали, засвистели, заулюлюкали:
– Давай, давай, тащи его, парень!
– Пусть скорей сдерут с него кожу!
– Слава великому Шипетотеку!
Асотль задумчиво смотрел, как мускулистый и сильный Тесомок тащит вверх по лестнице пленника. Тот уже не рыдал и не вырывался, полностью смирившись со своей участью – а что ему еще оставалось делать? К тому же это была почетная смерть.
– Зря они выбрали для жертвы ацтека, – негромко произнес кто‑то за спиной.
Друзья обернулись, увидев перед собой высокого худого человека с красивым, но уже тронутым морщинами лицом. В облике незнакомца было что‑то такое, что внушало уважение – может быть, отсутствие суетливости, может, горделивый взгляд, а может, что‑то еще. Ясно было, что этот человек привык не повиноваться, а отдавать приказы другим. Однако вид и горделивая поза его плохо соответствовали одежде, более чем скромной, сотканной из волокон агавы и подпоясанной простой веревкой…
Купец! – тут же догадался Асотль. Ну конечно, купец – им запрещалось носить богатые одежды и украшения…
– А почему? – негромко спросил Шочи. – Почему плохо, что жрецы взяли ацтека?
– Ацтеки – воинственный и сильный народ. – Купец ухмыльнулся. – И наш правитель вроде как им покровительствует. По‑крайней мере, ацтеки сейчас живут на наших землях.
– А где они обычно живут, эти ацтеки? – просто так, чтобы поддержать разговор, поинтересовался Асотль.
– Обычно они живут в пути, – странно пояснил незнакомец. – Да‑да, парни, их дом – нагорье… Впрочем, сейчас у ацтеков есть и селение, Мешикальтцинко, если его еще не разрушили шочимильки.
– Но шочимильки – и наши враги!
– Вот именно! А враги наших врагов – наши друзья.
– Тогда зачем приносят в жертву ацтека?
Купец неожиданно расхохотался:
– Рад, что хоть вы это понимаете. Ацтеки – сметливый и красивый народ, подождите, они еще себя покажут… Кстати, ты, парень, как раз похож на ацтека.
– Я? – Асотль хмыкнул. – Не больше, чем вот Шочи.
– Нет, похож, – настаивал незнакомец. – Поверь мне, я много чего повидал в мире пятого солнца. Для колуа ты слишком вызывающе красив!
Асотль просто хлопал глазами, не зная, что и ответить.
В этот момент снова забили барабаны, а наверху пирамиды заголосили жрецы – и все собравшиеся, упав на колени, в экстазе протянули руки к небу, к богам…
На миг все стихло… Послышался жуткий вопль… на жертвеннике мелькнуло что‑то красное… Ясно – жрецы вырвали пленнику сердце… Теперь отрубят голову, вместе с другими наденут ее на специальные прутья у подножия пирамиды – тцомпантли, а обезглавленное тело сбросят вниз – вот оно, как раз кувыркается по крутым ступенькам. Ага, старики на средней площадке поймали его… Унесли в храм с плоской крышей, чтобы содрать кожу и расчленить для жертвенного пира. А в эту кожу потом обрядится жрец. В окровавленную кожу врага. Жертвы. Необходимой, чтобы солнце катилось по небу, чтобы оно не погасло, как уже случалось четыре раза, а нынешний мир – мир пятого солнца – будет существовать, пока солнце может питаться досыта жертвенной кровью людей, их горячими, трепещущими сердцами. Так уж устроен мир.
Кстати, говорят, ацтеки поступали со своими пленниками точно так же. И шочимильки. Да и вообще – все.

– Эй, приятель, гляди‑ка!
Асотль вздрогнул – Шочи довольно чувствительно пихнул его локтем под ребро.
– А? Что?
– Во‑он, туда смотри, чучело!
Юноша, конечно, немного обиделся на друга за «чучело», но, проследив за взмахом руки Шочи, закусил губу… И растерянно моргнул… Неужели?
По крутой лестнице с вершины пирамиды спускались девушки в белых хлопковых платьях, их волосы, грудь и запястья были украшены яркими цветами – желтыми, синими, красными, потрясающе красивое зрелище, понятно любому. А впереди, в окружении подружек, шла девушка в золотой сияющей диадеме… Та самая… Девушка с глазами как звезды.
Белый наряд ее был забрызган жертвенной кровью, как видно, эта девчонка наблюдала за церемоней в числе почетных гостей… Да кто же она такая?!
– Ого! – откуда ни возьмись, подбежал весельчак Сенцок. – На кого это ты так вылупился? О! Красивая девушка… Кто такая?
– А я почем знаю? – неожиданно рассердился Асотль. – Вот заладили все – кто да кто? Ясно, что не из простых.
– Ну да уж. – Сенцок хохотнул и протянул приятелю пирожок из кукурузной муки. – Хочешь?
– Хочу… – Асотль улыбнулся. – Дай два… нет, лучше три.
– Ого – три! Возьми сам‑то… Вон, у камней раздают.
– Давай, давай…
Выхватив у Сенцока из рук несколько пирожков, юноша быстро побежал к лестнице, расталкивая плечом толпу. Сердце билось, а в голове была одна мысль: «Только бы не ушла…»
Ну, старик, что ты путаешься под ногами? А ты, женщина? Ну дайте же пройти! Ну пожалуйста…
И где же?
Остановившись, Асотль зашарил глазами… Где?
– Эй, парень, тут девчонки не проходили? Красивые такие, с цветами.
– С цветами? А, вон туда пошли. Ты случайно не видал здесь…
Юноша не слушал – бежал. И за углом пирамиды, у входа в сад наконец увидел…
О, Асотль был хитер! Пронырливым койотом юркнул в соседнюю аллейку, тянувшуюся параллельно, по ней и пошел, то и дело прислушиваясь. Ага – вот он, девичий смех, никуда не делся… Теперь на углу – оп! Выскочить и идти себе, будто так и шел… Медленнее, медленнее…
Все! Теперь пора! Обернуться:
– Хочешь пирожок?
О боги!!! Не те!
Нет, девчонки красивые, и вот эта, что стоит прямо перед ним, – хохотушка:
– Ты кто?
– Я? Асотль.
– А я Тескаль. Будем дружить?
– Будем… Слушай, а ты не видала тут девушку… такую… с сияющими глазами. И вы все – не видали?
– А у нас тут у всех глаза сияют! Разве нет?
Девчонки дружно расхохотались.
– Ну, платье у нее еще все в крови… Видать, близко стояла…
– А!!! – Тескаль улыбнулась. – Так бы сразу и сказал. Не знала, что у Ситлаль такие знакомые.
– Как ты сказала? Ситлаль?
Какое подходящее имя – Ситлаль – «Звездочка»!
– Так где же она?
– Беги во‑он к той беседке – догонишь. Она у нас любит уединиться.
К беседке? А, вот она – среди цветов, с позолоченной крышей… Изящный мостик рядом, и тихонько журчит ручей.
Выскочив из кустов, юноша едва не упал, еле‑еле удержал равновесие, выронив пирожки в песок… И вскрикнул:
– Ой!
– Ну вот. – Сидевшая в беседке девушка – та, та самая! она! – недовольно повела плечом. – Видно, сегодня нигде не найти мне покоя…

Лишь здесь, на земле,
Сохраняются благоухающие цветы,
И песни, составляющие наше счастье.
Наслаждайся же ими!
И никуда не спеши!

– А я и так не спешу, – улыбнулся Асотль. – Хочешь, угощу тебя пирожками?
– Теми самыми, что валяются на земле?
– Ой…
Юноша смутился, а потом осмелел, поднял глаза:
– Ты – Ситлаль?
– А тебе что за дело?
– Так… Хотел пригласить тебя на наш вечер, в кальмекак. Ты не бойся, там и другие девушки будут, ведь сегодня праздник – нам можно плясать и веселиться вместе.
– Хм. – Лицо юной красавицы надменно скривилось. – С чего ты взял, что я буду шляться по всяким там школам? Будто у меня нет других дел. Ну и что, что сегодня праздник? Мне он, кстати, не очень‑то нравится… Брр… О! Слышишь? Меня уже ищут!
И в самом деле, в саду раздались голоса, между прочим мужские. Звали Ситлаль.
– Что ж, вижу, у тебя много поклонников, – огорченно пробормотал Асотль. – Прощай.
– Это слуги. – Ситлаль неожиданно улыбнулась. – Во‑он, бегут уже…
– Прощай… – снова повторил юноша.
– Прощай… Да! Постой‑ка! Ты ведь так и не сказал, где находится твой кальмекак.

Они кружили в пляске под ритмичную дробь барабанов и пение тростниковых флейт. Все – «воины‑орлы», «воины‑ягуары»…
– Хэк!!!
Подпрыгивая, одновременно выбрасывали вверх правую руку.
– Хэк!!!
А потом – левую…
Потом дружно совершали прыжок. Все движения были четко выверены и регламентированы, ведь это был не просто танец, нет, он имел сокровенный божественный смысл. Как и жертвоприношения, как и весь праздник.
– Хэк!!! Хэк! Хэк! Хэк!
На юных воинах были одни лишь набедренные повязки из хлопка, зато множество золотых украшений – браслеты, пекторали, цепочки, серьги.
– Хэк! Хэк! Хэк! Слава великому Шипетотеку, слава!
Отбивая ритм, утробно рокотали барабаны.
– Слава Красному Тескатлипоке – властителю урожая! Мы принесем тебе богатые жертвы, о наш бог!
Взвыли – резкий звук словно взмыл вверх, в небеса, – флейты…
– Слава Шилонен, богине‑матери молодого маиса!
Это уже появились девушки, юные красавицы в длинных юбках из разноцветного хлопка. Их обнаженные груди колыхались в ритме танца, позвякивали золотые браслеты и ожерелья…
– Слава Шилонен! Слава!
И самая красивая, вне всяких сомнений, была Ситлаль. О, она сразу узнала Асотля – он это видел – и улыбнулась, улыбнулась именно ему, ему одному… И оттолкнула Тесомока, попытавшегося занять место напротив. Обернулась, бросив насмешливый взгляд…
Выскочив из группы танцоров, Асотль вмиг оказался рядом, выкрикнув, как того требовали традиции:
– Слава Тескатлипоке!
– Слава! Слава Шилонен! Богине молодого маиса – слава!
Они танцевали теперь друг против друга, исполняя ритуальный танец, захватывающе эротичный, неистово‑дикий, волнующий…
– Хэк! Хэк! Хэк!
Волшебной змеей извивалась в танце Ситлаль. Вот подняла руки… О, как красива ее грудь… Как тонок стан… Как, наверное, шелковиста и нежна кожа!
А глаза? Сверкающие, как драгоценные камни… Вот уж поистине – Звездочка!
– Хэк!!! Слава Тескатлипоке!
О боги, да кто же так орет‑то над самым ухом?
Асотль скосил глаза…
Ха! Шочи! Ишь как вертится, аж, бедняга, вспотел …И перед кем, интересно, выпендривается? Ага! Ясно, перед кем. Тескаль! Тоже красивое имя – Зеркальце. Ух ты, Шочи…
Танец кончился далеко за полночь. Потом до утра пели песни, точнее сказать, гимны – во славу богов. А потом…
А потом все вместе пошли гулять в сад кальмекака. Конечно же, под присмотром жрецов. Разноцветные светильники горели в саду, в черном высоком небе сияли луна и звезды. На террасе тихо пела флейта.
Сидя на траве перед скамейкой, Асотль держал в руке горячую ладонь Звездочки. И шепотом читал стихи. Свои, между прочим. Никому до сих пор не хвастался, что сочинял.

Ты отдаешь свое сердце всякой вещи
И ведешь его неизвестно куда:
Ты разрушаешь свое сердце.
На земле разве можешь ты за чем‑то угнаться?

Глава 5
Провокации
Осень. Санкт‑Петербург 

Она заранее нейтрализовала все, что могло бы мне рассказать о ее прошлой жизни.
Франсуа Мориак. «Подросток былых времен»

«Порядок. Законность. Работа для всех и каждого» – предвыборный лозунг неплохо смотрелся под большим портретом г‑на Перепелкина на фоне развевающегося российского триколора. Ушлый мужичок, ухватками похожий на конокрада, ловко прикрепил плакат на скрипучую дверь крайнего подъезда «хрущевки» и, обернувшись, подмигнул собравшимся избирателям:
– Ну что, поработаем? Наш депутат, товарищ Перепелкин, ставит!
Он кивнул на машину – пролетарскую «четверку» с призывно поднятой задней дверью: в багажнике стоял ящик водки и пакет с закусью, тоже вполне «пролетарской», памятной, так сказать, старшему поколению, – другие вообще на выборы ходили редко. Плавленые сырки, палка докторской колбаски, хлебушек, китайские маринованные огурчики – что еще надо‑то?
Избиратели, собравшиеся во дворе в количестве аж целой дюжины, представляли собой зрелище не особенно презентабельное: трое пенсионерок с возмущенно‑застывшими лицами – «Нам все всё должны» (в принципе, если говорить о государстве, то так оно и было), четверо, отдаленно напоминающих постперестроечную интеллигенцию, – зачуханных и грязных, и пятеро откровенных алкоголиков, вожделенно поглядывающих на дармовую выпивку.
– Меня зовут Петр Иваныч, фамилия – Иванов. – Взмахнув каким‑то непонятным «мандатом», мужичонка наконец представился и, картинно показав на плакат, добавил: – Доверенное лицо кандидата в депутаты Геннадия Ивановича Перепелкина – округ у нас одномандатный, значит, за Геннадия Иваныча и голосуем. А сегодня, по его поручению, организуем здесь субботник по уборке двора.
Кто‑то из «интеллигентов» равнодушно хлопнул в ладоши.
– Ну, друзья мои! – Иванов засуетился у машины. – Прежде чем поработать, неплохо и выпить – так сказать, согреться.
Пенсионерки от выпивки отказались, прочие же охотно и радостно чокнулись пластиковыми стаканами:
– Ну, чтобы все!
Выпив, по совету организатора действа оттащили в сторону валявшуюся прямо посреди дороги доску, после чего вновь выпили и принялись собирать разбросанные вокруг песочницы консервные банки, тоже, надо сказать, недолго – г‑н Иванов вновь предложил выпить.
Алкоголики с «интеллигентами» радостно потирали ладони – хорошее дело этот субботник, и кандидат в депутаты, Геннадий Иванович Перепелкин, несомненно, хороший человек, за него и надо голосовать… Если никто другой не нальет больше.
Ленивое октябрьское солнце высунулось на миг из‑за облаков и, разочарованно посмотрев на трудившийся электорат, поспешно скрылось обратно. С красных кленов падали в песок листья, тут же уносимые ветром.
Доверенное лицо, отправив «трудящихся» за угол – жечь кучу листьев, вытащило мобильник:
– Редакция «Новостей»? Это вас беспокоит некто… – и назвался неразборчиво. – Вы освещаете избирательную кампанию? Приезжайте срочно по адресу…
Ухмыльнулся, снова набрал номер:
– Избирательная комиссия… Тут такое… Да, да, да – прямой подкуп избирателей, подъезжайте… В милицию сами позвоните? Вот и славненько… Колян, заводи.
Последняя фраза относилась к водителю, тут же запустившему двигатель.
Услыхав шум мотора, представители электората поспешно выглянули из‑за угла… и тут же радостно заулыбались: доверенное лицо их ничуть не разочаровало.
– Мне тут срочно отъехать надо, а вы, мужики, выпейте… Хорошо поработали – хорошо и отдохнете!
– Это верно! – охотно кивнул электорат.
Машина, газанув, скрылась за углом, как и не было – обычная грязно‑белая «четверка», каких в городе тысячи. Пенсионерки, поджав губы, ушли, а все остальные с удовольствием расположились у ящика, на лавочке, рядом с подъездом, как раз под портретом Перепелкина.
Тут их и обнаружили приехавшие журналисты и возмущенные члены избирательной комиссии вкупе с милицией. Уже хорошо подвыпившие «избиратели» наездов не поняли: почему это им водки не попить, коли кандидат угощает? Какой кандидат? А вон, на двери… Субботник, вишь, организовал, угощенье народу выставил. Хороший человек – тут и думать нечего!

– Вот, полюбуйтесь. – Начальник службы безопасности Михалыч положил на стол перед шефом свежий номер «Новостей» с большим фото теплой компании на фоне портрета депутата.
«Г‑н Перепелкин поит избирателей водкой» – прямо гласила статья.
– Что, избиркому не ясно – подстава голимая! – Геннадий Иваныч подал плечами. – Даже опровержение давать как‑то неудобно – ну чушь же!
– Опровержение мы уже дали. – Начальник безопасности кивнул. – И избирком, и милиция – все всё хорошо понимают. Только вот грязь – она липкая. На то и расчет.
– Кто – узнали? – тихо спросил кандидат.
– Ищем. – Михалыч ухмыльнулся. – Только сам понимаешь – вряд ли найдем. Машинка была – «четверочка», номера, конечно же, никто не запомнил… Да и искать не надо: ясно, либо Степанов, либо Пивняк, либо Раскарычный – других кандидатов нет. Ответный ход делать будем?
– Так против кого?! – не выдержав, Геннадий Иваныч повысил голос.
– А против всех сразу! Заготовок хватит.
– Хм… – Кандидат задумался. – Политика, конечно, дело грязное… но погоди пока… Вот ежели еще что‑нибудь подобное будет – тогда…
– Понял, шеф. – Михалыч вытащил из папки парочку предвыборных газет‑однодневок. – Тут еще кое‑что… Вот… Интересное я там фломастером выделил.
– Да уж вижу, вижу… – Геннадий Иваныч вчитался. – «Лихие девяностые: г‑н Перепелкин – фигурант уголовного дела»… И что тут такого? Ну, проходил свидетелем… тут так и написано – не врут, не придумавают…
– Так «свидетель»‑то, шеф, ма‑аленькими буковками и в конце, а «фигурант» – огромными буквищами, шапкой. А «фигурант» – слово скользкое: то ли он украл, то ли него украли… Но ясно, что весьма подозрительный тип. Да и статья… Я вот там подчеркнул… То, что ты в девяносто втором в Финляндию на джазовый фестиваль ездил – многие ли знают?
– Да никто почти. – Геннадий Иваныч задумчиво погрыз колпачок авторучки. – Там не особенный‑то и фестиваль был, нечем хвастать. Знаешь, у финнов их летом много проходит – почти в каждом хуторе. Да и вообще – в чем тут криминал‑то?
Михалыч устало уселся на стул:
– Так я уже говорил… Кто‑то из своих сливает. Из хорошо осведомленных своих – каждую мелочь помнит. На этом и прокалывается – ты, Гена, не сомневайся, вычислим, и очень быстро.
– Кто‑то из своих, – негромко повторил шеф. – Что ж, бывает, можно даже сказать – сплошь и рядом случается. Правда, не хочется верить. Даже не то что не хочется – неприятно.
Чтобы развеяться, Геннадий Иваныч решил поехать домой пораньше – да и так уже за панорамными окнами офиса синел вечер. Послушать джаз, позвонить Леночке – чтоб пораньше приехала… Заодно пошарить в Интернете – посмотреть значение новых – узнанных в очередном сне – слов. А может, лучше какую‑нибудь книгу купить?
– Миша, к Дому книги сверни!
– Как скажете, шеф.
Черный лимузин Перепелкина плавно притормозил у тротуара, Геннадий Иваныч вышел и, чувствуя поспешавших за спиною охранников, вошел в магазин… В глазах зарябило от книг, от названий, рекламных буклетов – вообще от всего. По всем кассам, на стеллажах, на видных местах лежали романы модных авторов – лежали не просто так, «видное место» было специально проплачено издателями, Геннадий Иваныч в этом разбирался – когда‑то давно торговал книгами.
К его удивлению, нужная литература нашлась с ходу. Он взял сразу три книжки, наскоро, по пути домой, пролистал в машине. Тельпочкалли – школа для простолюдинов, в основном готовила воинов. Кальмекак – это уже нечто повыше, школа для детей знати… Так, ну а дальше – ничего нового. Только говорилось, что количество человеческих жертв у ацтеков явно преувеличено… Ничего себе – преувеличено! Правда, там, в Колуакане, были не атцеки, а колуа. Впрочем, какая разница? Ацтеки, колуа, шочимильки, более древние и культурные тольтеки – народ‑то, по сути, один – науа. И культура, и язык – общие, исключая разве что тарасков на западе долины Мехико. Правда, было еще множество народов…
Да, а вот и ацтекский город Мешикальтцинко – одна из остановок в течение многолетних странствий, следующая – последняя – Теночтитлан. Но его пока еще нет, а есть вот этот самый Мешикальтцинко… Это примерно получается… Где‑то до 1325 года – года основания Теночтитлана на одном из островов озера Тескоко, расположенного к северу от Шочимилько, на берегах которого раскинулся Колуакан.
Геннадий Иваныч усмехнулся – хоть с этим ясно. Теперь бы еще понять – почему его вообще посещают столь странные сны? С хорошим психоаналитиком посоветоваться… Конечно, не сейчас, после. Вот пройдут выборы, тогда…
Ах, какие в этом Колуакане девки! Одна другой краше. А самая красивая – Звездочка‑Ситлаль. Интересно, сладится у них с Асотлем? Тот вроде тоже парень хоть куда, видный. Правда, Ситлаль – явно из очень богатой и знатной семьи… Так и Асотль, по ходу, сын жреца, тоже не крестьянин. Да и общество у тамошних индейцев, если вот верить книжкам, раннеклассовое, наверное, и не было там уж таких строгих сословных перегородок, как в индийских кастах.
Да, любопытно – как будут их отношения дальше развиваться? Дойдет до женитьбы? Или хотя бы до секса? Нет, похоже, там женитьба и секс – связаны. Сначала одно, а уж потом – другое. Несчастные люди. Хотя несчастными они отнюдь не выглядели. Веселились, шутили, как всегда молодежь, не обращая особого внимания на кровавые жертвы. Привыкли, что ли? Да, наверное, так. И воспринимали их как нечто само собой разумеющееся. Если разобраться – бррр!!!

Леночка уже была дома – ждала, читала новый роман Уэльбека… Дался ей этот Уэльбек!
Дождавшись, бросилась на шею, чмокнула, снова напомнила про Париж…
– Да не забыл, не забыл… Дам тебе денег – закажи билеты.
– Ой, как я тебя люблю, милый!
Ага, любишь, как же! Уж на этот‑то счет Геннадий Иваныч не обольщался. Так, держал Ленку для общения и секса, лучше сказать даже – содержал, да и вообще – покровительствовал. И дальше – мало ли что – совсем уж бросать на произвол судьбы не собирался, денег, слава богам, хватало…
Тьфу ты! Вот это подумал – слава богам! Хорошо еще, не «слава великому Тескатлипоке». Насмотришься тут всяких снов…
Леночка сегодня была чудо как хороша, впрочем, она всегда была хороша, но сегодня почему‑то – особенно. Румяная – только что из ванны, загорелая (солярий), в одних обтягивающих плавочках и желтой, завязанной высоко на животе блузке, естественно, без всякого там бюстгальтера – в общем вполне готовая к употреблению. Геннадий Иваныч и употребил, опять там же, в прихожей, на диване, а употребив, горделиво крякнул – есть еще порох в пороховницах! Никаких особых проблем в половой жизни, слава богам… тьфу ты – слава богу – г‑н Перепелкин не знал и даже виагрой не пользовался. Слава… великому Тескатлипоке что ли?

– Скоро совсем культурной станешь, – войдя в комнату после душа, Геннадий Иваныч взглянул на Уэльбека, скривился. – Опять читаешь?
– Угу… – Кивнув, Леночка отбросила книгу и потянулась, словно сытая кошка. – Поедем куда‑нибудь ужинать?
– Поедем. Чего б не поехать? Ты куда хочешь?
– Еще не выбрала… А Уэльбека ты зря не любишь, он так интересен! Пишет, что культурных женщин – он так их и называет – культурных – интересует вовсе не секс, а процесс обольщения, с которым они справляются плохо – вычурно и неэротично, а в постели вообще ни на что не способны!
– Ого! – Хмыкнув, Геннадий Иваныч уселся рядом и, положив руку Леночке на плечо, спросил: – Это ты к чему?
– К тому, что не называй меня больше культурной, вот!

Глава 6
Сон третий: отец

…Одного из моих стариков буквально душили кошмары, которые он сам себе придумывал.
Франсуа Мориак. «Подросток былых времен»

Давно прошел, отгремел песнями и плясками веселый весенний праздник Большого Просветления, день маисового бога Сентеотля. Все было, как всегда: пышные праздничные процессии, облаченные в разноцветные перья и куртки из человеческой кожи жрецы, принесение в жертву детей и собственной крови.
А потом – целый вечер и всю ночь – пьянящий танец женщин и девушек в честь Чикомекоатль, богини семи змей, покровительницы жатвы, зерна, пищи. О, как плясала Ситлаль, дочь вождя воинов Колуакана – Ачитомитля. Да, Звездочка и в самом деле оказалась особой высокого звания, очень и очень высокого. Впрочем, на пути к браку, наверное, не было особых преград, ведь Асотль – сын жреца Кецалькоатля, осталось лишь, чтобы свадьбу разрешили родители… Точнее – захотели бы сами оженить молодых людей, породниться. Насчет своего отца Асотль не сомневался, но вот захочет ли вождь?
Ситлаль не знала. Да и вообще, похоже, еще не думала о свадьбе, хотя – это было видно – Асотль ей нравился. Молодые люди встречались уже третий месяц, большей частью тайком или во время праздников – в храмах. Разговаривали, смеялись, а один раз – недавно – Асотль даже погладил девушку по плечу… Ой, как было приятно! И Звездочка не отстранилась, нет, наоборот, прижалась – пусть даже на краткий миг! О, великие боги, да возможно ли на земле подобное чудо?

– О чем задумался, друг? – Шочи толкнул приятеля в спину.
Они, вместе с другими – Тлауи, Мимишкоа, Сенцоком и прочими – сидели на каменных скамьях в усаженном цветами дворике кальмекака при храме Тескатлипоки, располагавшемся на главной площади славного города Колуакана.
В светло‑синем небе ярко сияло солнце, лысый старый жрец – учитель‑мудрец тламатин – что‑то уныло бубнил про богов, календарь и звезды, никто его особо не слушал, недавно все сытно пообедали, и теперь многих тянуло в сон – здесь, во дворе, в тени высоких и густых ив, царила приятная прохлада. И так сладко пахло цветами!
Асотль обернулся: сын архитектора Мимишкоа клевал носом, весельчак Сенцок тупо моргал, изо всех борясь со сном, а толстяк Тлауи – сын третьего военного вождя – откровенно похрапывал, положив голову на плечо одного из своих подпевал – незаметного молчаливого парня с вытянутым, словно кукурузный початок, лицом. Звали парня… а впрочем, не так уж и важно, как там его звали, куда важнее было другое – Тесомок! Этот прощелыга, самодовольно надув щеки, сидел на первой скамье, под палящим солнцем, и, не обращая внимания на текущий по всему телу пот, внимательно слушал зануду‑жреца. И даже – в специально предусмотренных паузах – задавал вопросы! Вот гад! И с чего он так стелется? Нет, тут явно что‑то нечисто.
Асотль быстро обернулся к Шочи, шепнул:
– Смотри‑ка на нашего героя! Делает вид, что жить не может без астрономии, а сам – ни в зуб ногой. С чего, случайно не знаешь?
– Чего же не знаю? Знаю.
В этот момент жрец прервал свой рассказ и строго посмотрел на Шочи. Парни поспешно замолкли – не очень‑то хотелось получить по спине плетью из грубых волокон агавы. Неприятно – хоть и во славу богов и, несомненно, на пользу учению! Впрочем, не так уж им и много осталось учиться – всего‑то полгода. А потом пути всех разойдутся – кто‑то станет воином (конечно же, не простым), кто‑то важным чиновником‑тлакуилом, а того же Шочи с радостью заберут к себе жрецы. Ага… и лет через сорок будет он таким же занудой, как этот лысый мудрец.
– Эту богиню утренней серебристой звезды называют, как вы, я полагаю, помните – Тлауискальпантекутли, многие почему‑то считают ее одной из ипостасей Тлокенауке, древнего верховного божества, которому, как известно, не нужны ни храмы, ни идолы, ни жертвы…
– Какое хорошее божество, – тихо шепнул Асотль.
– Очень и очень скромное, – поддержал за спиной Шочи.
О боги, ну когда же наконец закончит этот жрец? Так уже всех утомил, мочи нет! Скорей бы, скорей бы все закончилось, наступит вечер, и тогда… О, сегодня славный день! Вечером всех отпустят домой, отец наверняка ждет уже с утра и будет рад встрече… Да, и еще хорошо бы вечером увидеться с Ситлаль! Как обычно, в саду у храма Тлалока. Туда мало кто ходит, особенно – по вечерам… И это тоже славно. Ха! А верховный вождь Ачитомитль не очень‑то сторожит свою дочку – та гуляет где хочет, правда, в отдалении всегда маячит охрана. Интересно, они уже доложили вождю об этих встречах? И еще интересно, что такого Шочи узнал про задаваку Тесомока? С чего бы он так озаботился учебой?

– Он не только учебой озаботился, – когда наконец все закончилось, улыбнулся Шочи. – Его видели в разных храмах – и везде он разговаривал со жрецами, приносил щедрые жертвы: лягушек, рыб, свою кровь – вон, ходит весь расцарапанный. Говорят, отец разрешил ему выбрать себе невесту и жениться сразу после окончания кальмекака.
– А‑а‑а, – протянул Асотль. – Так вот он почему так… Теперь ясно. И что – у него уже есть избранница? Раз отец разрешит ему выбрать самостоятельно… Не всем так улыбается счастье.
– Да, – согласно кивнул приятель. – Не всем. Я слышал, Тесомок положил глаз на Месиуаль, ну, помнишь, забавная такая толстушка из окружения Ситлаль. Племянница жреца Матлакуэйе, богини воды. Она и сама, верно, совсем скоро станет жрицей при этом храме – уже приносит жертвы.
– Что, неужели лично вырывает сердца детей? – удивился Асотль. – А с виду никак не скажешь, что сильная.
– Не, не вырывает – Матлакуэйе ведь водяная богиня. В честь нее Месиуаль по большим праздникам топит детей в озере.
– Ого! Ей уже это доверяют?
– Как не доверишь племяннице главного жреца храма?
И все же как‑то не очень вязалось: эта толстушка Месиуаль и воображала Тесомок?
– Тесомок что‑то крутит с Месиуаль? – рассмеялся Сенцок. – Ой, не смешите меня, парни. Зачем сыну одного жреца родниться с племянницей жреца другого? Матлакуэйе почтенная, конечно, богиня, спору нет, но ее храм – это совсем не то что храм Тескатлипоки!
Асотль тряхнул головой:
– Вот и я думаю – зачем?
– Вы о Тесомоке? – догнал выходящих из школьного сада ребят толстяк Тлауи. – Может, побить этого задаваку?! Я так думаю – давно пора побить, представляете, вчера обозвал меня куском теста!
– Не про Тесомока мы, отстань, – на ходу буркнул Сенцок – Тлауи не без основания считался парнями лицом, не заслуживающим доверия. Вполне мог и продать – тому же Тесомоку, бывали случаи…
– Не о Тесомоке мы, – снова повторил юноша. – Иди, иди себе.
– Просто мне показалось…
– О Месиуали мы говорили, – обернулся Асотль. – Знаешь такую?
– Кто же не знает Месиуаль? – Толстяк весело упер руки в бока. – Ее родная тетка – самая знаменитая в Колуакане сваха!
– Тетка Месиуаль – сваха?! – вот тут уж удивились все разом. – Что же, выходит, Тесомок собрался жениться?
– Ха! – Шочи хлопнул себя ладонями по коленкам. – Так ведь и вправду собрался, клянусь перьями кецаля – никакого в том нет секрета.
– Только вряд ли Тесомок захочет ввести в свой дом глупую толстушку Месиуаль! – напыщенно заявил Тлауи.
Ого, надо же – «глупую толстушку», на себя бы посмотрел, чучело кукурузное!
Однако интересно – к кому это задумал свататься Тесомок? Хотя… Чего тут интересного, вот еще тоже, личность – задавака Тесомок! Ну его, не до него сейчас… Не о том думы…
Асотль прищурился и наскоро простился с приятелями, увидев храм Тлалока – грозного божества дождя, грома и молнии:
– Ну, я побежал. Шочи – ты в свой кальпулли?
– Ну, а куда же? – Парнишка хмыкнул. – Завтра с утра загляну.
– Давай. Отец будет рад тебя видеть. Кстати, он о чем‑то хотел с тобой поговорить.
– Жрец Кецалькоатля хочет говорить со мной, недостойным? – недоверчиво переспросил Шочи.
– Ну да, хочет. Только я забыл тебе сразу сказать.
– Эх ты! Так, может, зайдем к тебе сразу?
– Гм… – Асотль почесал затылок, глядя, как, прощаясь, расходятся в разные стороны однокашники. – Знашь, я сейчас не могу… Да и нет отца – в храме, а туда тебя не пустят. Заходи лучше, как и договорились, утром.
– Хорошо, – покладисто согласился Шочи. – Утром так утром.
На том и расстались.
Да, о Шочи был отдельный разговор, что же касается Асотля, то он вовсе не чувствовал в себе призвания к жреческому делу: многочисленные обряды его, честно говоря, утомляли, казались чересчур напыщенными и – одновременно с этим – скучными. Ну – и жертвы, кровь… Солнце, конечно, нужно было кормить, спору нет… Только пусть это делает кто‑нибудь другой! Малодушие? Наверное, да… Но уж больно не хотелось… Он, Асотль, лучше бы стал военачальником или, на худой конец, управителем какого‑нибудь городского района, старшим над всеми кальпуллеками – старостами общин. Кстати, обе эти должности можно совмещать: в мирное время – начальник, в военное – вождь. Асотль предполагал – да и тламатины говорили – что у него здорово бы получилось управлять… ну, и воевать – тоже.
Прославиться, совершить военные подвиги, захватить множество пленных – вот тогда можно будет подумать и о сватовстве к звездоглазой дочери верховного вождя. А почему бы и нет? Тесомок, вон, уже надумал свататься… Интересно к кому? Он все клеился к Ситлаль – самоуверенный и самовлюбленный оболтус, девушка его не принимала всерьез, со смехом рассказывая Асотлю о неуклюжих ухаживаниях.
Асотль тоже смеялся – знал, если острая на язык Звездочка так говорит, нет у Тесомока никаких шансов. Ни малейших! Правда, в таких делах все решают родители… Но верховный вождь Ачитомитль, похоже, очень любит свою дочь и не будет ей прекословить… Хотя, с другой стороны, и Ситлаль не пойдет против решения отца, ведь непочтение к родителям – великий грех.

Поглядывая на небо, – ведь скоро совсем стемнеет! – Асотль едва дождался прихода любимой, обрадовался, еще издали услыхав знакомый голосок – Звездочка ведь могла и не прийти.
Но пришла, пришла, а значит…
– Эй, Асотль! Ты где там прячешься?
– Я здесь. И вовсе не прячусь, с чего ты взяла?
Влюбленные обнялись, потерлись щеками – Асотль ощутил пряный запах благовоний и нежную шелковистость кожи.
– Звездочка… Я так рад, что ты пришла!
– Я тоже… Давай здесь посидим, вон, на скамейке.
– Может, лучше в беседке?
– Нет‑нет, только не там… Слишком открыто, увидят.
– Боишься?
– Нет. Просто не хочу давать пищу слухам.
– А твои слуги, они не расскажут?
– Нет. Это ведь мои слуги – не отца. Я сама их выбирала, сама их наказываю и поощряю.
– Ну, раз так… Звездочка!
– Что?
– В твоих глазах отразилась луна. Но ты красивее луны!
– Да что ты?!
– Нет, правда.
Влюбленные сидели, тесно прижавшись друг к другу плечами, шептали разные слова, обоим было так хорошо, как только может быть хорошо двум любящим сердцам. Вокруг в саду нежно пели птицы, издалека, с реки, доносился приглушенный шум накатывающихся на песчаный берег волн.
– Сегодня мне снова повстречался тот недобрый парень, как его… Кажется, Тесомок… Из твоего кальмекака.
– Тесомок? – Юноша вздрогнул. – Что, этот гнусный койот приставал к тебе?
Ситлаль хихикнула:
– Попробовал бы! Он вышел ко мне навстречу у храма Камаштли…
– Ну да, его отец – верховный жрец этого храма.
– Вышел и поджидал меня… Я чувствую – поджидал. Ничего не говорил – лишь взглянул прямо в глаза, напористо так, мерзко… А руки его были в крови – наверное, только что принес жертву. Знаешь, мне иногда кажется – он хочет меня околдовать. Быть может – сделать своей женой, даже насильно!
– Сын жреца Камаштли – не пара дочери верховного вождя.
– Я знаю…
– Кстати, я тоже – сын жреца, – невесело усмехнулся Асотль.
Девушка усмехнулась, в огромных черных глазах ее вдруг вспыхнули звезды.
– Ты думаешь – это послужит преградой…
– Преградой – чему?
– Догадайся. – Голос девушки прозвучал тихо‑тихо, чуть слышно.
– Уже, – так же тихо отозвался Асотль. – Уже догадался… Я прав?
– Наверное… прав…
Они прижались друг к другу еще теснее и долго сидели молча, чувствуя, как бьются в унисон сердца.
И просидели до темноты, потом Звездочку позвали слуги.
– Пора… – Девушка быстро поднялась. – Прощай, увидимся…
– Скорей бы!
– Ну, я пошла…
– Постой! Знай – я всегда хочу быть рядом с тобой!
– Пусть великие боги услышат твои мольбы. Прощай, милый Асотль, до скорой встречи.
В темно‑синем небе уже мерцали звезды. Такие же, как глаза Ситлаль. Ситлаль… Любимая…

Отец – старый, седой, как всегда, в безукоризненно белой хлопковой одежде – лично встретил его у ворот, ведущих в дом.
– Я ждал тебя, сын.
– Извини, отец. Я задержался – клянусь, тому была причина.
– Молодость выдумает тысячи причин. – Старый жрец Кецалькоатля иногда любил поворчать, и чем старее становился – тем больше. – Садись. Ты, верно, голоден? Сейчас кликну слуг.
– Нет, нет, отец, не надо. Я сам. Что тут у нас? Маисовые лепешки… Рыба, соус… Славная еда! Уммм… Вкусно.
– Ешь, ешь… Эх, молодость, молодость… В твои годы и у меня был неплохой аппетит, а ныне, увы… Я уже старик.
– Какой же ты старик, отец?! Ты сильней и выносливей многих молодых.
– Увы, сынок. Силы уже не те… И это вижу не только я.
– Что?! – Асотль тут же оторвался от пищи. – Служители храма снова недовольны тобой, отец?
– Если бы они одни. – Старый жрец тяжело вздохнул.
Укрепленный в треножнике нефритовый светильник давал неяркое зеленовато‑желтое пламя, по стенам комнаты, расписанным красноватыми изображениями богов, бегали черные тени.
– Они хотя вернуть Кецалькоатлю старую ипостась, – усевшись напротив сына, глухо промолвил отец. – Белый Тескатлипока должен стать красным от крови.
– Но ведь это неправильно! – яростно воскликнул Асотль.
– Тише, тише, о сын мой! Прошу тебя – тише.
– Но ведь ты сам говорил мне – Великий Кецалькоатль учил, что богам вовсе не нужны кровавые жертвы – достаточно только цветов!
– А ты умен, Асотль. Сразу выхватил суть. Именно эти слова бога и раздражают многих! И не одних моих жрецов.
– Но… кому какое дело?
– Колуакан хочет стать главным городом четырех озер: Шалтокана, Шочимилько, Тескоко и Чалько. Взять под свою руку воинственных ацтеков, с их помощью разгромить шочимильков, тлашкаланцев, многих… Взять под свой контроль всю долину. Предпосылки к этому есть. А для того нужны жестокие и кровавые боги! Чтоб враги боялись, чтоб был страх. В этом смысле им не нужен Кецалькоатль, такой, какой он есть… Более того – он опасен. Любой может сказать: вот истинный бог! Он против насилия и крови – а что творите вы? Я стар… Молчи, сын, дай мне договорить! Я стар – и скоро умру, быть может, скорее, чем ты думаешь… и тогда… Впрочем, ладно. Вот уже завтра к алтарю Кецалькоатля приведут пленника. Жрецы – в том числе и я – будут сражаться с ним. Сражаться, чтобы принести в жертву. – Старый жрец вдруг замолчал, пристально посмотрев на сына. – Ты помнишь свое раннее детство, Асотль? Впрочем, что ты можешь помнить? Тот парнишка, твой друг, тот, что знает пути звезд лучше всех в кальмекаке…
– Шочи?
– Да, он… Ты сказал ему?
– Он придет утром.
– Славно. В храме есть обсерватория… Плохо, если после моей смерти будет некому…
– Что ты такое говоришь, отец? Ты что – и вправду собрался умирать?
– А ты должен стать вождем. Или правителем… Ты и Шочи… Вы спасете храм. Хотя бы один храм… Все, давай спать, уже поздно.
– Но отец…
– Я все сказал!
– Но я хотел спросить тебя… Об одной девушке.
– О девушке? – Густые брови жреца удивленно полезли на лоб. – Что еще за девушка?
– Ее зовут Ситлаль. Дочь верховного вождя Ачитомитля. Что, если я возьму ее в жены?
– Это было бы прекрасно! – неожиданно расхохотался старик.
Асотль прямо расцвел:
– Иного ответа я и не ждал. Так ты поможешь мне в этом деле, отец?
– Всем нам помогут боги.
Юноша так и не уснул в эту ночь, все думал. О странных словах отца, о Ситлаль, о своей судьбе, точнее, об их общей судьбе… Если к тому будут благосклонны боги.
А утром, едва рассвело, пришел Шочи. Он долго разговаривал с отцом, Асотль не прислушивался, о чем конкретно, и так все знал. Конечно, речь шла о назначении Шочи жрецом в храм Кецалькоатля! Именно об этом говорил ночью отец. Шочи смешно морщил нос, кивал, сверкая глазами, – видать, парню очень нравилось подобное предложение. Ну еще бы… Звезды на небе считать – это ведь не в поле горбатиться!
Неудивительно, что Шочи так расцвел. И по пути в кальмекак все время улыбался. А потом – когда уже почти пришли – вдруг хлопнул себя по лбу:
– Я сегодня, перед тем как прийти к вам, заглянул в храм Кецалькоатля…
Асотль хмыкнул:
– Поди, догадывался уже, о чем пойдет речь.
– Ну, я же знаю, кто твой отец… Так вот – я видел в храмовом саду Тесомока! Он о чем‑то разговаривал с младшими жрецами… О чем? И что ему в этом храме делать?
– Мнительный ты, Шочи. Любой человек может прийти в храм, дабы испросить у богов совета и помощи во всех делах, – наставительно заметил Асотль. – Непочтение к богам – самый большой грех.
– То – боги, а то – младшие жрецы. Да и вообще, не очень‑то мне нравится этот Тесомок.

Он не знал, как прошел храмовый праздник, – учеников кальмекака не часто отпускали домой. Только умываясь после военной игры в пруду, Асотль заметил бесшумно возникших позади жрецов. Служителей храма Тескатлипоки, еще не отмывшихся от жертвенной крови.
– Ты – сын жреца Амиктлауи?
– Да…
Нехорошее предчувствие вдруг охватило юношу.
– Твой отец отдал сегодня кровь во славу богов! Поистине, это великое счастье!
– Что?! – Асотль встрепенулся. – Мой отец умер?
– Пока еще нет… Он велел принести себя домой и ждет там смерти… И тебя. Поспеши же!
– Да, да. Да! Как это случилось?
Жрецы не отозвались – ушли, поспешно скрывшись за оградой.
И Асотль со всех ног побежал домой. Мимо садов и храма Тлалока, мимо высокой пирамиды Тескатлипоки, мимо пристани, полной качающихся на озерных волнах лодок, мимо домов знати, утопающих в душистых цветах.
– Отец! – Оттолкнув слугу, юноша вбежал в дом, упав на колени перед узким отцовским ложем.
Старый жрец тяжело дышал, грудь и живот его стягивала окровавленная повязка.
– Что с тобою, отец? Ты ранен…
– Я умру…
– Не говори так, о…
– Молчи. Молчи и слушай… Здесь нет чужих ушей?
– Ну, мы же дома…
– Я знаю… Потому и попросил принести… – Жрец закашлялся, на тонких губах его выступила кровавая пена.
– Отец!!! – выдохнул юноша.
Чувство острой жалости переполняло его душу, жалости и чего‑то недосказанного.
– Пить…
Асотль, приподняв голову отца, приложил к его губам стоявшую подле ложа чашу:
– Ведь ты не умрешь, правда?
– Боги зовут меня… Я знаю.
– Но…
– Ты не мой сын, Асотль! – собравшись с силами, промолвил умирающий.
Юноша съежился – ну, вот, уже начался бред. Чем же помочь отцу, чем?
– Не мой родной сын… И вообще – не колуа…
– Не колуа?
– Тогда… в набеге, взяли в плен жену ацтекского вождя с маленьким мальчиком… Пить…
– Да, отец, да…
Тускло горел светильник. На потолке и стенах, кривляясь, плясали черные тени.
– Женщину принесли в жертву Тескатлипоке… Отрубили голову… А мальчика усыновил я…
– Что? Что ты такое несешь, отец? Да ты бредишь!
– У тебя на голове… над левым ухом – шрам. Лапа ягуара… Знак…
Старый жрец выгнулся в судорогах, дернулся… И затих уже навеки.
– Отец!!! Эй, кто‑нибудь?
На зов прибежали слуги, жрецы…
– Жаль, он умер не в храме… Но так просил. Не беспокойся, мы сожжем его тело на жертвеннике, как подобает… Боги будут рады ему…
– Как он умер? – сквозь слезы спросил Асотль. – Погиб во время священной битвы, да?
– Да, так. – Один из жрецов поклонился. Совсем еще молодой парень с жирным брюхом. – Пленник разорвал веревку… Чуть было не бежал. Был бы позор, если бы не твой отец. Слава ему вовеки! Не беспокойся о похоронах, мы сделаем все. Поверь, все будет достойно.
Всю ночь юноша провел в храме у тела отца. Приемного отца, если верить его же последним словам. Пусть он не лгал, но… Но Асотль искренне считал старого жреца своим настоящим отцом… И пока не собирался думать иначе.
О, боги, боги! Юноша обхватил голову руками… Что же, выходит, он, Асотль – ацтек, не колуа?! Интересно, а кроме умершего отца, это еще хоть кто‑нибудь знает? Наверное… Не так уж и много времени прошло. Господи… Великий Кецалькоатль! Помоги понять, разобраться… Разобраться и решить – как с этим жить?
А может, отец и в самом деле бредил?
Сын ацтекского вождя… Ацтеки – грубое полудикое племя, пришельцы… Не хочется ощущать себя таким. Нет‑нет, он не ацтек – колуа!
Старого жреца сожгли на жертвеннике с первыми лучами солнца. Многие пришли проститься – поначалу знать и другие жрецы, а потом и вообще непонятные люди. Многие искренне плакали… Асотль и не знал, что у отца так много хороших знакомых… Тот о них никогда не рассказывал и в дом никого не приглашал.
– Асотль!
Когда спускался по лестнице из храма, вокруг послышались крики. Друзья…
Нет! Асотль никого не хотел сейчас видеть… Побыть одному. Подумать…
Едва придя домой, он взял в руку острый обсидиановый нож и, встав перед зеркалом из серебристо‑серого металла богов, отхватил прядь волос над левым ухом… Потом еще… Порезался, по щеке потекла кровь… Асотль не обращал на это внимания, не отрывая глаз, он смотрел на то, что было у него над левым ухом… Отец оказался прав. Действительно – шрам. Причем явно нанесенный специально, в виде узора, напоминавшего когтистую лапу ягуара!
О, боги! Значит, все сказанное отцом – правда?! Он, Асотль, и впрямь – ацтек?
Мало того – сын вождя ацтеков!
О великий Тескатлипока! О Кецалькоатль, о боги! Грязный дикий ацтек! Какая уж теперь женитьба…
– Друг! Да отзовись же!
Юноша поднял голову: Шочи.
Нет, не хочется никого видеть!
– Шочи… уходи.
– Я только сказать… Боюсь, потом не придется…
– Не говори загадками, Шочи!
– Твой отец… Он умер не сам!
– Я знаю. Его смертельно ранил пленник. Веревка лопнула…
– Веревка лопнула не сама… Ее перерезали.
– Что?!
– Да! Твоего отца убили! Все подстроили специально. – Шочи, похоже, трясло. – Мне рассказал об этом служка… Мы дружим… Он предупредил, чтобы я уходил… Я больше не нужен храму Кецалькоатля… разве что в качестве жертвы. У них теперь новый верховный жрец, все давно знают… Лишь твой отец…
– Новый жрец? – Асотль удивленно хлопнул глазами. – Вот это новость… Не успели похоронить, как… И кто же он?
– Ты не поверишь! Тесомок!
– Кто?
– Тесомок! Наш старый добрый приятель… – эти слова Шочи произнес с язвительной ухмылкой.
– Но он же еще слишком юн!
– Это и хорошо! Он куда больше устроит могущественных жрецов Тескатлипоки, нежели твой несговорчивый отец! Тесомок уже пригласил многих на пир… И послал самую лучшую в городе сваху… Тебе сказать – к кому?
– О, боги… Неужели…
– Да! К Ситлаль! И ее отец уже ответил согласием!
О, боги!!!
Асотль зашатался, словно пришибленный, показалось, что весь его привычный и родной с детства мир рухнул. Да так оно, в общем, и случилось. И это еще было только начало!

Глава 7
Уэльбек
Осень. Санкт‑Петербург 

Но мои соученики! Эти уже были способны на все!
Франсуа Мориак. «Подросток былых времен»

С утра снова сжало сердце. В последнее время такое происходило все чаще и чаще. Наверное, слишком уж много волнений, выборы…
Вдруг подумалось – как пуста и банальна до тоски жизнь! Все эти фирмочки, предприятия, Леночка… К чему? Единственное, что осталось настоящего, – наверное, джаз…
Геннадий Иваныч смотрел в окно: неслышно опадали с деревьев последние листья. Поздняя осень… И настроение было такое же – осеннее, грустное.
Впрочем, особо‑то грустить сейчас некогда!
Леночка еще спала – он не стал будить, заглотил прописанные доктором Мишей таблетки из красно‑синей приметной коробочки, тут же ее спрятал – не хотелось, чтоб Ленка знала о его немощи, тихонько заварил чай – терпеть не мог кофе, уселся на диван с книжкой…
Вроде отпустило… Чуть‑чуть…
Ацтеки… Они же – мешики, они же – теночки. Мешики – от имени легендарного предводителя Меши, отсюда и Мехико, Мексика. Теночки – от другого вождя – Теноча, или Теночка… Теночтилан – тоже от его имени.
Зазвонил мобильник, наигрывая «Караван» – известный и любимый многими джазовый стандарт, Геннадий Иваныч нарочно долго не брал трубку, слушал… Потом все же нажал кнопку.
Звонил Михалыч. Что‑то опять зудел про подставы, про провокации… Господи, как надоело все! Да, еще сказал, что, похоже, конкуренты меж собой договорились, договорились на будущее.
– То есть как это – на будущее? – Тут же сообразив, Перепелкин не стал продолжать разговор – велел Михалычу ждать личной встречи.
Допив чай, быстро оделся и снова посмотрел в окно – во дворе уже ждала машина. Так и не разбудив Леночку, спустился вниз, поздоровался с охранниками и водителем. Поехал…
Господи… Каждый день одно и то же! И кому все это нужно? Плюнуть на все, все продать, оставить одну лишь «Джаз‑банду», там и играть каждый вечер – денег не будет, зато хоть какое‑то счастье.
Во, доработался! Геннадий Иваныч тряхнул головой: ну и мысли в голову лезут. Ага, избавься от всего… Тут же сожрут, только слабину дай! Дадут они спокойно поиграть, как же! И так‑то…
Начальник службы безопасности уже ждал, нетерпеливо прохаживаясь в холле. К удивлению, перегаром от него не пахло, зато разило недешевым одеколоном – снял, верно, вчера какую‑нибудь тоже недешевую девку. Ну да, ну да, снял – ишь, вышагивает этаким петухом, гоголем…
Коротко здороваясь с персоналом, Геннадий Иваныч быстро прошел в кабинет, обернулся на пороге:
– Ну, заходи, Михалыч. Рассказывай.
Хмурый начальник безопасности плюхнулся в кресло и, испросив разрешения, закурил.
– Завтра‑послезавтра скажу тебе, где у нас течет, – аккуратно выпустив дым, промолвил Михалыч. – Но сейчас не в этом дело – в договоре. Понимаешь, Степанов уже не только со всеми договорился, но и места начал раздавать… Как будто уже на выборах победил, а ведь это еще бабка надвое сказала – у нас‑то шансов побольше будет.
– Хм… – Геннадий Иваныч задумался. – С чего это он меня со счетов сбросил?
– Про худое думаю… – Начальник безопасности затушил сигарету об массивную пепельницу толстого темно‑голубого стекла. – Затаиться бы тебе на время… Да знаю – не то говорю.
Перепелкин неожиданно рассмеялся:
– Ладно, ладно, живы будем – не помрем! А таятся от врагов только трусы. Нет, Михалыч, мы таиться не будем… наоборот – будем радоваться и любить жизнь! Пусть враги завидуют, авось чего‑нибудь напортачат, а ты тем временем…
– Все уже делается, шеф.
– Ну, вот и славненько! Осталось‑то – день простоять да ночь продержаться! Между прочим, в буквальном смысле слова.
И в самом деле – в буквальном: до выборов оставалось всего три дня.
– Вот сегодня и расслаблюсь, – подумав, решительно добавил Перепелкин. – Ребят позову – поиграем.

Позвал. Явились все – Жан, Серго, доктор Миша, последний даже пришел раньше других и в ожидании наяривал на фортепьяно какой‑то регтайм.
– Ну что, парни? – Хватанув рюмку водки, Геннадий Иваныч бережно вытащил из футляра сверкающий золотом саксофон. – Дадим сегодня гвоздя?!
– С чего начнем?
– С Гершвина! А ну… Раз‑два‑три… Поехали!
Громыхнули раскатом ударные… И тут же зашуршали нежно – щеточками, ухнул, задребезжал контрабас, тренькнули клавиши, и вознеслась высоко‑высоко выводимая саксом мелодия – к потолку, к крыше, к звездному небу!
Без остановок, нон‑стопом, проиграли всю классику – от Эллингтона до Рэя Чарльза, потом Жан затянул бархатным баритоном «Sous Le Ciel de Paris» и «La Vie En Rose»…
В общем, вечер удался, без дураков удался, на славу!
Ближе к утру, после закрытия, вспотевшие музыканты уселись за стол – выпить. Конечно, и во время сейшена стопки пропускали, но вот захотелось теперь спокойно, так сказать, по обычаю. Оно и правильно.
– Ты бы не рвал так, – тихонько, на ухо, прошептал доктор. – Береги сердце. Таблетки‑то мои пьешь?
– Да пью – куда от тебя деваться? – Геннадий Иваныч рассмеялся и наполнил стопки. – Ну, парни, будем! Чтоб – не последняя.
Выпили, заговорили – о музыке, о политике ну и о бабах. Компания осталась чисто мужская – почему бы косточки не перемыть прекрасному полу? Мужики – те еще сплетники, хлебом не корми!
Одну обсудили, другую… Пятую‑десятую, сошлись, что все – ну почти все – стервы, каких мало… Потом, намахнув еще, пришли к выводу, что и мужики – ну ничуть не лучше, короче, сволочи все кругом редкостные… За то и выпили:
– За сволочей!
И снова принялись трепаться о бабах. Вспомнили к чему‑то рыцарей, культ прекрасной дамы, Анну Каренину… В общем, хорошо все выпили, чего уж!
– Уэльбек неплохо о бабах писал! – пьяно размахивая вилкой, орал доктор Миша. – Писал, что… ммм… сейчас вспомню…
– Мишель, положи вилку!
– О культурных бабах писал, во! Мол, не секс их интересует, а процесс обольщения – вычурный и неэротичный, а в постели они – культурные бабы – вообще ни на что не способны. Потому – лучше любить азиаток!
Уэльбек…
У Перепелкина почему‑то неприятно кольнуло под ложечкой…
Ведь и Леночка тоже Уэльбека читала… И даже то же самое цитировала… Совпадение? Может быть… Но та же Леночка как‑то обмолвилась насчет здоровья… Откуда она знает? От доктора? Или – все просто так?
Совпадение…
И тем не менее, выйдя в фойе, Геннадий Иваныч позвонил Михалычу…
– Леночка и доктор Миша? – ничуть не удивившись, переспросил тот. – Я и сам хотел завтра о них доложить.

Глава 8
Сон четвертый: засуха сердца

Боль уже стучалась у дверей, проникала… располагалась по‑хозяйски…
Франсуа Мориак. «Мартышка»

Ацтек! Ацтек!
Он, Асотль, – ацтек, а не колуа.
Отец… Приемный отец… Похоже, он оказался прав.
Да, но так ли это? Ведь по духу Асотль – колуа, он вырос в Колуакане, искренне считая этот город родным – да так оно и было! Ацтек Асотль только по крови… Но кровь значит многое, недаром ее так любят боги… И солнце.
А впрочем, ацтек он или не ацтек – какая разница?
После смерти отца юноша больше не заходил в кальмекак – жрецы увели его в храм солнца, точнее, во дворец, пристроенный к храму. Вокруг дворца – и храма – располагался прекрасный сад с многочисленными деревьями и цветочными клумбами, вообще, цветы здесь были повсюду – сияли желтым и алым, высаженные божественными рисунками вдоль главной аллеи, синели, голубели, лиловели вокруг пруда, разноцветной душистой радугой оплетали решетку беседки…
В беседке, в окружении четырех прекраснейших молодых женщин, на широком ложе разлегся Асотль в богатых одеждах из тончайшего хлопка. Шею его украшало массивное золотое ожерелье, золотые браслеты, переливаясь драгоценными камнями, сверкали на запястьях и щиколотках, плащ из изумрудно‑зеленых перьев кецаля, сброшенный, небрежно свисал с ограды. Такой плащ мог носить только правитель… И вот Асотль… Вернее, теперь – уже не Асотль.
– Не хочешь ли еще вина, великий Тескатлипока? – одна из женщин – юная красавица с обнаженной грудью – почтительно улыбаясь, смотрела на юношу – ипостась великого божества.
– Вина? – Асотль ухмыльнулся: последние дни он только и делал, что пил… Да еще занимался неким приятным делом, вне брака грешным для любого человека, но только не для него – живого бога. А, чего там! Ведь Ситлаль отдают замуж за Тесомока – нового верховного жреца Кецалькоатля.
Назначить неопытного юнца жрецом?! О боги… Впрочем, такой сейчас и нужен: послушный, не особенно умный, верный… И еще – жестокий до чрезвычайности, находящий истинное наслаждение в ужасных мучениях жертв. Такой и был нужен – повелители колуа всерьез задумались о власти в долине четырех озер.
И Ситлаль… Нежная, милая Ситлаль, любимая Звездочка обречена стать женой этого изувера! Самое страшное, что ничего нельзя сделать – перечить отцу, родителям – великий грех. Да и Ситлаль прекрасно знала, что очень‑очень скоро произойдет с ее возлюбленным… Бывшим возлюбленным, увы, бывшим…
Он и сам это знал. И принимал все как есть и как будет – нечего уже было терять, и цепляться за жизнь – незачем. Умер отец, любимая наречена женою другого, к тому же, как выяснилось, Асотль – какой‑то ацтек, пришелец, дикарь, существо, достойное лишь жалости и презрения!
Мир, такой привычный, комфортный, рухнул в один миг! Не было больше ничего и никого: ни отца, ни любимой, ни будущего, ни друзей…
Лучший друг Шочи пропал уже на следующее после похорон утро. Скорее всего, его убили жрецы храма Кецалькоатля – за то, что совал нос не в свое дело. А Шочи такой любопытный… За то и поплатился… Жаль… Хотя что жалеть? Они ведь скоро встретятся там, в обиталище богов… Недолго уже осталось ждать. Ах, милый Шочи, друг и приятель, скоро, скоро увидимся с тобой.
Слабая мечтательная улыбка искривила губы юноши – все было хорошо! Скоро душа его устремится в иной мир – а в этом больше уже нечего терять. Ну и пусть…
– Вина? Да, вина! – Асотль обнял одну из прильнувших к нему женщин, погладил упругую грудь. – Эй, музыканты, играйте! Будем веселиться и пить. Вина сюда, вина! Эй, ты, красотка… Как там тебя зовут? Ты наконец пьяна? Сколько в тебе кроликов? Два? Пять? У меня уже много.
Кролик был символом и покровителем опьянения, степень которого в них, в кроликах, и измерялась. Два кролика – ометочтли – это радость, это вдруг ставший приятным и чрезвычайно веселым мир, пусть даже до того он был серым, пустым и будничным, а вот пять кроликов, о, пять кроликов – это…
– Хочу любить тебя, женщина!
Молодая красавица с готовностью улеглась на ложе, все же остальные женщины принялись ласкать живого Тескатлипоку так, что, пожалуй, не было в этом мире большего наслаждения…
– А теперь – еще вина! Музыканты, играйте громче. Эй, барабанщик, ты там что, спишь? Женщины, танцуйте… Танцуйте, танцуйте, а я посмотрю!
– О, великий Тескатлипока… Поистине, мы сейчас усладим тебя!
Четыре красавицы, четыре грации – юные жрицы из храма богини порока – принялись танцевать вокруг живого бога. Их цветочные одежды полетели наземь, обнаженные тела сплелись, лаская друг друга…
– О! – изгибаясь, сладострастно стонали жрицы. – Иди к нам, великий Тескатлипока, возьми нас… Мы принадлежим тебе…
Вновь почувствовав грешное желание, Асотль поставил на пол беседки золотой бокал и, разлегшись, подозвал к себе женщин:
– Ты… И ты – идите ко мне… А вы двое – ласкайте друга друга… Так! Так!
Пытаясь уйти от себя в сладострастной неге, юноша все же не забывал, что завтра – да, уже завтра – все кончится. Наступит праздник засухи и его, Асотля, сейчас олицетворявшего коварного и грозного Тескатлипоку, торжественно принесут в жертву, вырвав из груди сердце на главной пирамиде Колуакана! Отрубленная голова «Тескатлипоки» будет насажена на тцомпантли в числе многих прочих… Головы долго не снимали, и они там висели, гнили… Специально – пусть боги видят, как их чтут, какие приносят жертвы.
Завтра – день засухи. Праздник надежды на новый урожай, праздник знати и воинов – Тескатлипока считался и их покровителем тоже.
Завтра… Завтра его, Асотля, уже не будет… То есть он будет, но уже не он, а освобожденная от тела душа, не здесь, а в ином – хочется верить, более счастливом – мире. Кстати, наверное, там его ждет не дождется Шочи!
Эх, сюда бы сейчас этого парня! Насладился бы, попробовал женщин… В конце концов – что он видел в жизни? А сам Асотль?
Нет, кальмекак, друзья‑приятели – это само собой. И – Ситлаль, Звездочка. Да‑а, недолго длилось их счастье. Что ж – на все воля богов, видать, и Асотль, и Ситлаль плохо их почитали. Хотя, с другой стороны, собственной‑то крови не жалели, а что они еще могли? Принести в жертву раба? Пленника? Так еще не дошло дело до военных походов… Чуть‑чуть не дошло. Увы.
Пьяный, в окружении прекраснейших, покорно и восторженно исполняющих любую прихоть женщин, Асотль и не заметил, как наступил вечер. Уснул, и рука его расслабленно свесилась с ложа…
А в двух кварталах от храма, во дворце верховного вождя Ачитомитля, горько плакала Звездочка…

Глава 9
Сердце
Осень. Санкт‑Петербург 

Она мечтала о волосатой мужской груди, о запахе мужчины.
Франсуа Мориак. «Мартышка»

Вот так вот, дожил.
Предали, сдали – и любовница, и лучший друг. И главное – зачем? Что он им такого сделал? Зависть… Обычная людская зависть? Может быть, может быть…
Таблетки из сине‑красной коробочки, что вручил доктор, Михалыч отвез на анализ. Потом позвонил: все, как и предполагалось, яд.
Особый, коварный, действующий не сразу и практически не оставляющий никаких следов: просто внезапно прихватило сердце. Инфаркт. Инфаркт – без всякой надежды. Надорвался, бывает, возраст, знаете ли. Да и перенервничал – выборы.
Почему, Господи? Почему?

Он так и спросил любовницу, когда та, ничего еще не подозревая, явилась:
– Зачем?
И показал коробочку.
Леночка дернулась – поняла, не дура, далеко не дура. Но тогда тем более – зачем?
– Ну? – Геннадий Иваныч терпеливо ждал ответа… Понимая, что вряд ли дождется. – Зачем ты это сделала, тварь?
– Я тварь?! – Девушка взорвалась, взвилась вдруг, словно рассерженная, выпустившая когти кошка. – А ты – не тварь? И такие козлы, как ты!
– Что же я тебе сделал плохого? И чем доктор лучше меня?
– Ничем! Такой же козел, прав был Уэльбек! Все вы, богатые мужики, – сволочи, редкостные твари, даже не представляете, какие редкостные…
Леночку понесло в истерику, а Перепелкин и не пытался ее успокоить, просто сидел, слушал.
– Ты спрашиваешь – почему? А ты знаешь, как я жила? Не‑ет, вам, столичным, московским да питерским паразитам, этого не понять! Я ведь хорошо училась, школу с серебряной медалью закончила, но дальше, куда хотела, не поступила бы… Не на что! Да и учиться хоть где – тоже не на что, родители – бюджетники, получают копейки… А я бы очень хотела, чтобы у них была обеспеченная старость… О, он еще спрашивает! – Девушка уже почти шипела, злобно и страшно, с совершенно непостижимо искренней ненавистью. – Наш, российский мир жуткий… Это только кажется, что молодым можно всего добиться; без связей, без помощи родителей поди попробуй! Мне еще повезло – я красивая, да и вроде не дура. Но вот в университет поступила не сама – хотя должна была бы, а только после того, как ты позвонил, проплатил, устроил. Спасибочки, богатенький Буратино! О, как я ненавижу тебя и таких, как ты! Ненавижу… Вы же всю, всю страну под себя испоганили, гнусные похотливые твари! Дай сигареты…
Геннадий Иваныч нашел в столе пачку «Мо», молча бросил – кури.
Леночка нервно щелкнула зажигалкой.
– Твари вы все…
– Пусть так. – Перепелкин грустно усмехнулся. – Ну, а ты‑то сама чем лучше? Ведь не захотела пахать, нет, все подай сразу – благо, как ты верно заметила, не дурнушка. Что же не пошла по жизни сама? Училась бы, подрабатывала бы официанткой, потом вышла бы замуж, детеныша родила… Так ведь нет! Хочешь скажу, почему – нет?
Любовница не отзывалась, курила, с презрением выпуская дым в потолок.
– Потому что у себя там, в поганой провинции, насмотрелась телевизора: как же, все хочется сразу – молодость, бабки, успех! Я, между прочим, к своему успеху лет двадцать шел, медленно, упорно… Зато и имею основания себя уважать…
– Х‑ха!
– Да‑да, уважать, хоть ты и смеешься. Всего в этой жизни я добился сам, да, сам… И не скоро. Кстати, и тоже не в столицах родился… А таким, как ты… Тебе‑то за что себя уважать? Извини – содержанка и есть содержанка.
– Спасибо, подстилкой не обозвал…
– Пожалуйста!
– Нет, ну в самом деле – чего ж работать‑то не пошла? Чего ж ко мне кинулась?
– А не наоборот ли дело было, а? Что, забыл уже? А что касается уважения… Я тоже много чего добьюсь, можешь не сомневаться! А что через тебя, так какая разница? Использую и выброшу, как презерватив… Что смотришь? Ну, ударь меня?
– Ты же знаешь, я не бью женщин.
– Ах‑ах‑ах, да у нас принципы!
– Да. В отличие от тебя.
– А у меня их нет, ты прав, да и откуда? Вы… Такие, как ты, вдруг разбогатевшие папики, создали этот мир под себя и его используете… А мы используем вас! Почему нет? Круговорот природы.
– Приспособились, значит…
– Угу… И знай, ни одна из содержанок своего толстобрюхого «папика» не любит и не уважает и – придет время – воткнет в спину нож. Смею заметить, этот циничный мир создали не мы – вы! Вот и получайте.
– Прямо – политинформация, – невесело пошутил Перепелкин. – Джунгли капитализма – мир чистогана и наживы. Так как ты с доктором спелась?
– А так… Он так на меня смотрел… Это ты, болван, ничего вокруг не замечаешь. А я заметила… И не отказала – вдруг да пригодится?
– Вижу, что пригодился…
– Конечно.
– Интересно, а доктору‑то это зачем?
– Думаю, ему просто тебя заказали… А я подмогла – деньги лишними не бывают. Ты же мне не так уж и много давал, а тут – такой случай. Получила бы бабло – и свалила, век искать – не найти.
В этом месте Геннадий Иваныч покрутил пальцем у виска:
– Ну ты и дура! А еще говоришь – умная. Ты что, полагаешь, после моей сме… тьфу ты… После всего заказчики позволил бы тебе уйти?
– Ушла бы! И не искали бы – всех бы это устроило, лишь бы языком не трепалась, а я ведь не из болтливых.
– Наивная дурочка.
Леночка что‑то еще хотела сказать, да в дверь позвонили, и Геннадий Иваныч знал – кто. Да, пора уже было им объявиться…
Встав, Перепелкин направился к двери, на полпути оглянулся и с усмешкой посмотрел, как любовница бросилась к окну:
– Ну, давай‑давай, высоко лететь придется.
– Что ты со мной сделаешь? Убьешь?
Ничего не ответив, Геннадий Иваныч распахнул дверь, пропуская в квартиру начальника безопасности и охранников:
– В гостиную проходи, Михалыч. А вы, парни, берите девку – и в спальню. Там и ждите.
Леночка завизжала, дернулась – напрасно, напрасно…
– И ведь что удивительно – сволочью меня считает. – Усаживаясь в кресло, Перепелкин покачал головой. – Молодое поколение – мать их за ноги так! Слышь, Михалыч, там в баре водка, налей… Угу, спасибо… А себя чего обделил?
– Так ведь работать еще.
– Если водка мешает работе – на фиг такую работу, – меланхолично пошутил Геннадий Иваныч.
И снова почувствовал, как резко сдавило грудь. Может, водка поможет?
Выпили.
– Ну, как врач? – наконец спросил Перепелкин.
Начальник службы безопасности мрачно хмыкнул:
– Встречи просит – хочет загладить вину.
– Он‑то хочет. – Геннадий Иваныч покивал, чувствуя – не отпускает. Так и жмет грудь, хуже еще стало… Доктора, что ли, вызвать, а то как бы раньше времени коньки не двинуть… Хм… доктора. – Он‑то хочет, да я что‑то не очень хочу.
– С девкой что делать будем? – Михалыч скосил глаза на дверь спальни. – Замарана – дальше некуда.
– С девкой? – Геннадий Иваныч не думал, все уже решил заранее, осталось лишь объявить. – А с девкой, значится, так: покупаете ей билет до Парижа, садите в самолет – пусть валит и глаза мне в этом городе не мозолит больше никогда. Денег на это – дам, правда немного. Дальше пусть сама зарабатывает.
Выслушав, начальник безопасности покачал головой:
– Эх… Добрый ты человек, боярин!
– Нет, не добрый… Но и не злой. Пусть валит.
– Заметано. А с доктором как быть?
– С доктором? У‑у‑у! Этого перво‑наперво на кол посадить, а уж опосля…
– Понятно – шутишь, Иваныч? Уже хорошо. Эй‑эй… Иваныч!!!
А Геннадий Иваныч не шутил уже – просто побледнел и тяжело повалился на бок. Серые глаза его закатились…
– Врача сюда! «Скорую»! Быстро!

Глава 10
Пей!
1324 г. Колуакан 

Я почувствовал облегчение, я отдал себя в ее руки, ничего плохого не случится со мной…
Франсуа Мориак. «Подросток былых времен»

Женщины ушли еще ночью – когда Асотль проснулся, их уже не было. Юноша хлопнул глазами, увидев подходивших к его ложу жрецов с прочными веревками из волокон агавы. Усмехнулся:
– Не надо связывать. Я пойду сам.
Жрецы переглянулись – сам так сам – им меньше работы. Однако прихваченных с собой воинов не отпустили, так, на всякий случай.
Облаченный в белые одежды Асотль вел себя достойно, как и подобает олицетворению великого и грозного божества. Его несли на носилках, в богато украшенном кресле, и ликующий народ бросал к носилкам цветы.
– Слава, слава великому Тескатлипоке!
– Великому Тескатлипоке слава!
Асотль усмехнулся: как много на городских улицах красивых девушек! И как прекрасно пахнут цветы. Разноцветные клумбы, сады, прекрасные здания, сверкающее в лучах солнца озеро – о, прекраснейший Колуакан, есть ли хоть где‑нибудь на этом свете еще такое великолепие? Мудрецы в школе рассказывали о Тлашкале, о Тлакопане, о Шочимилько… О древнем городе Толлане, столице, увы, давно потерявшего былое величие полузабытого народа тольтеков. Асотль не был ни в каких других городах – Колуакан был для него самым красивым. Родным. И – несмотря ни на что – как‑то жаль было расставаться.
Юноша вздрогнул: показалось вдруг, узнал в толпе поклонниц любимую – Звездочку‑Ситлаль… Присмотрелся… Нет, показалось. Да и вряд ли ее отпустят сейчас на праздник – поди, в доме верховного вождя вовсю готовятся к свадьбе. Повезло задаваке Тесомоку, ничего не скажешь, повезло. И чем же он обратил на себя благоволенье богов? Ну, разве что только жестокостью.
В храме Тескатлипоки, на плоской вершине ступенчатой пирамиды, царил полумрак. Именно туда поместили сейчас Асотля, оставили под присмотром молодых воинов – дожидаться своего часа. Скоро, скоро уже!
Снаружи, у жертвенника, громко забили барабаны, послышался плач – это вели приносимых в жертву детей. По всему храму деловито сновали жрецы – кто‑то тащил жертвенные ножи, кто‑то – заранее приготовленные веревки, а кое‑кто – кувшины с вином: последнее угощение жертв. Чтобы не так боялись.
Асотль давно уже ничего не боялся, не цеплялся за жизнь – нечего было терять, все, что можно, было уже потеряно. Юноша даже шутил со жрецами, не отказывался и от выпивки…
– Эй, эй, плосконогий! Куда побежал? Налей‑ка!
– С радостью, о великий Тескатлипока! – Жрецы охотно наполняли бокал, переглядывались, довольные спокойной веселостью будущей жертвы: вот все бы так…
По углам полутемной залы оскаленными клыкастыми пастями ухмылялись жестокие боги – ипостаси грозного и коварного Тескатлипоки, воняло какой‑то тухлятиной и сладковато пахло свежей человеческой кровью. Запахи эти, судя по всему, действовали на жрецов так возбуждающе, что тем не нужно было даже вина. Только крови!
Молодые воины – любопытства ради – подошли к самому выходу, смотрели, как патлатый жрец Ашоколько Куитлапитуил умело вырывает сердце из груди очередной жертвы. Наверняка интересное было зрелище, а сюда, под темные своды храма, доносились лишь звуки: хор, барабаны да слабый предсмертный крик. И еще – хруст ломающихся ребер.
Кроме Асотля и уже уведенных к жертвеннику детей, в храме оставалось еще человек пять, судя по разговорам – пленники‑шочимильки. Солнечные лучи попадали сюда лишь на излете, выхватывая из полутьмы оскаленные клыкастые морды и сосуды для жертвенной крови.
Спросив еще вина, Асотль уселся отдельно от всех: ему ли якшаться со всяким иноплеменным сбродом? Уселся, ухмыльнулся, хлебнул… Вот в храм по какой‑то своей надобности вошел один из жрецов – молодой парень с обычным, ничем не примечательным лицом и мокрыми от свежей крови руками. Оглянулся и, вытащив откуда‑то небольшой глиняный сосуд, подошел к «Тескатлипоке»:
– Тебя звали Асотлем?
Тот вздрогнул:
– Ну да, звали. А тебе что за дело? Очень любопытно?
– Вовсе нет. – Жрец снова оглянулся – быстро, испуганно, словно базарный вор. – Некая Ситлаль велела передать тебе это.
Он протянула юноше сосуд с каким‑то питьем.
Асотль вскинул голову:
– Что? Кто? Ситлаль? Как она?
– Не знаю, – мотнул головой жрец. – Мне только велели передать. Выпей – и тут же умрешь. Быстро и без мучений. Ну, а мы уж притащим на жертвенник бесчувственное тело… Не в первый раз! Ну, держи, пей же!
Снаружи заголосили певцы, и жрец поспешно покинул храм, Асотль же поднес к губам смертельный напиток. Теплая волна нежности нахлынула на него, на миг лишая покоя… Ситлаль! Любимая! Вот это девчонка! Сделала все, чтобы облегчить страданья любимого. Не побоялась, пошла на преступление… О, Ситлаль…
Слезы лились по щекам юноши, он не замечал их, думая о любимой.
Ситлаль!
Снаружи послышался вопль. Очередной вопль несчастной жертвы.
Асотль сделал быстрый глоток – последний привет от любимой… И в глазах словно бы вспыхнули звезды, мириады разноцветных звезд… Вспыхнули и погасли.

Глава 11
Как в деревне принимают гостей
1324 г. Апрель. Окрестности озера Шочимилько 

Я пришел, чтобы помочь вам нести ваш крест… а может, чтобы понести его вместо вас.
Франсуа Мориак. «Агнец»

Но сердце… Сердце не остановилось, наоборот, забилось с новой силой!
Геннадий Иваныч Перепелкин пришел в себя…
Асотль очнулся…
…С удивлением обозревая храм.
Где это он? Ах да… Ага, так сейчас же придут жрецы! За ним, за Тескатлипокой…
А вот фиг вам!
Геннадий Иваныч – Асотль – незаметно протиснулся к поддерживающим своды храма колоннам: где‑то ведь должен был быть запасной выход… Или черный ход – черт его знает, как тут у них это называется?
Ага… Вот какой‑то лаз…
– Эй!
Черт! Какой‑то жрец – ну и морда! Заглянул, принесла нелегкая…
– Ты готов?
– Да что‑то живот схватило…
– Хватит, уже некогда! Идешь сам или мне кликнуть воинов?
– Сам… Подожди… Что‑то с ногой… Подвернул… Помоги‑ка!
Жрец подошел, с некоторой озабоченностью взирая на согнувшегося парня… А тот вдруг выпрямился! Резко, как пущенная стрела! И, ударив жреца ногой в пах, бросился к лазу…

Он пришел в себя, наверное, более чем через час, в густых зарослях на берегу озера Шочимилько. Сердце колотилось так бешено, что, казалось, вот‑вот выскочит из груди…
Ага – и само собой поскачет к жертвеннику, точнее, к священному сосуду для сердец – вот оно я, возьмите.
Геннадий Иваныч наклонился к озеру – смыть пот… Из воды, как из зеркала, на него смотрел красивый юноша, длинноволосый брюнет с тонкими чертами лица и золотисто‑карими, каким‑то даже девичьими глазами.
– Да вы, кажется, красавец, господин Перепелкин! Да еще и юный. Ну надо же, кто бы мог подумать… Кто бы… А что вообще такое творится‑то?
До этого момента Геннадий Иваныч воспринимал все случившееся как сон – из череды тех самых почти реальных сновидений, что в последнее время у него случались. Ну, вот… Ударил, побежал… Спрятался… И что дальше? Вообще‑то пора бы проснуться…
А никак! А ущипнуть себя за руку? Ого… боль вполне ощутимая. Да и не похоже все это на сон – это сверкающее озеро, теплые порывы ветра, пьянящий аромат цветов… Все можно ощутить, потрогать… А вон там, вдали – пирамида. Пирамида Тлалока. А рядом – еще выше – Тескатлипоки.
Геннадий Иваныч все представлял четко – даже припомнил, как звали некоторых жрецов. И ясно при этом ощутил – то была вовсе не его память! Того мальчика, Асотля… Так, собственно, он, Геннадий Иваныч, сейчас и был – Асотль. Внешне… Что же касается остального… То прекрасно помнилось и другое: не только кальмекак и военные игры, но и неприятный разговор с любовницей… И выборы, и предательство друга! Хм… подействовали, значит, таблетки? Наверное, да… И что же теперь? Нет, не так надо вопрос ставить. Если это не сон, – а на то очень похоже, – тогда кто же он сам? Кандидат в депутаты Геннадий Иванович Перепелкин, человек не бедный и много чего в жизни добившийся, при этом преданный теми, кому доверял… Или… Или – вот этот юный красавчик, Асотль, едва не принесенный в жертву индейский парень с непонятным прошлым и не более понятным будущим.
Немного пораскинув мозгами, Геннадий Иваныч все же пришел к выводу, что он – Перепелкин и есть. Окружающий мир именно так и воспринимался, через взгляд человека двадцать первого столетия… Но, с другой стороны, все понятия, умения, даже какие‑то первобытные знания, несомненно, принадлежали Асотлю. Грубо говоря – ум, рассудок оставались прежними, перепелкинскими, а вот душа… Или что там еще?
Где‑то поблизости послышались голоса, и беглец пригнулся, затаился у самой воды, настороженно вслушался.
– Я же говорил, клянусь жезлом великого Тескатлипоки, – мы с тобой принесли слишком мало жертв отцу рыб! – продолжали начатую беседу идущие, судя по всему – рыбаки, жители этого вот индейского города, Колуакана.
И Геннадий Иваныч прекрасно понимал их язык! Мало того – отлично себе представлял, о чем идет речь: отцом рыб, их повелителем, местные индейцы почему‑то считали лягушку, о ней сейчас и шла речь. Все вполне логично: мало жертв – плохой улов.
В этом Перепелкин, со всей очевидностью, разбирался, словно и в самом деле был местным уроженцем, Асотлем… И, тем не менее, полностью оставался тем, кто есть. Такой вот парадокс.
Впрочем, времени для самокопания, похоже, сейчас не имелось – нужно было поскорей выбираться отсюда. Куда? Ммм… для начала хотя бы на тот берег, а там посмотрим. Будет погоня? Гм… Лучше так сказать – несомненно, беглеца будут искать. Но искать осторожно, силами, собственно, жречества Тескатлипоки. Орать на весь город – мол, сбежал приготовленный в жертву товарищ – явно не будут, не дураки… Вообще, в жрецах дураков не держат. И наверняка жертвоприношение состоялось… Только вместо Асотля по‑быстрому вырвали сердце другому – кому‑нибудь из пленников или рабов, кто из посторонних будет особенно разбираться? Бегство будущей жертвы – скандал, и, естественно, жрецы его тут же замяли. Но искать будут, будут… Интересно, в первую очередь – где?
А у друзей, у знакомых… Или в храмах, у проституток в «квартале любви»…
Вот в этих местах и будут искать и, можно не сомневаться – очень даже тщательно, ведь Асотль не только обманул жрецов, он совершил святотатство – оскорбил бога!
Найдут. Если останется в городе – рано или поздно найдут. И тогда…
Ладно! Пока еще не поймали. И вряд ли поймают, если бежать из города в горы, на равнину, куда‑нибудь в сельву… На верную смерть! Одному в этом мире не выжить, был убежден Асотль… Но не г‑н Перепелкин. Кстати, и великого Тескатлипоку – дурацкого, алчущего кровушки истукана, – кинул именно он, а вовсе не мальчишка‑индеец, для которого и представить‑то себе подобное было просто немыслимо! Обмануть, оскорбить великое, почитаемое многими народами божество. Эка!
Геннадий Иваныч – теперь он предпочитал называть себя Асотлем, слова «Геннадий Иванович Перепелкин» язык отказывался выговаривать – посмотрел в воду и с неожиданной веселостью сам себе улыбнулся, впервые за все это время.
Еще поборемся! Надо сделать то, чего не ожидают жрецы и вообще никто, – убежать, уйти… Лучше всего – переправиться на тот берег, во‑он он синеет в зыбкой знойной дымке. Переплыть?
Асотль плавал хорошо (в отличие от Геннадия Иваныча), но и для него расстояние все‑таки было великовато. Украсть бы лодку! Нет, не украсть – позаимствовать. Зайти в воду, нырнуть, тайно подобраться к пристани… Впрочем, а почему тайно? Уж там‑то, в столь приметном месте, его сейчас вряд ли кто‑нибудь ищет, к тому же мистерия на пирамиде Тескатлипоки, кажется, еще не завершилась. Ну конечно, не завершилась – колотить в бубны, петь и плясать будут до самого вечера. Надо же достойно восславить бога!
Юноша… Перепелкин впервые только подумал таким образом о себе… о своей ипостаси – и ему очень понравилось. Ну да, ну да… Сколько раз и скольким людям в зрелом возрасте хотелось хотя бы на минутку, на один миг вернуться в детство? В юность? И вот оно – сбылась мечта идиота. Что же вы, уважаемый Геннадий Иваныч, не очень радуетесь? Обратно хотите? А не получится обратно! Никак не получится, если, конечно, все это не сон… А это не сон, не может сон быть столь непостижимо реальным… Так радоваться надо! Не умер… Точней, там, в своем мире, наверное, умер – но возродился вновь… Молодым и красивым! И сердце не болит, и ноги быстры, и полно сил, да и внешностью не обидели боги… Чего бы не жить‑то?
Лодку… Побыстрей экспроприировать лодку.
Зайдя в воду, Асотль тщательно смыл с плеч и груди синюю краску – символ смерти, провел илом на лбу и щеках несколько линий, типа навел красоту для‑ради праздника, и, выбравшись из кустов, быстро зашагал к пристани. Ноги, казалось, сами несли – дорогу знали.
Редкие прохожие – почти все находились сейчас у пирамиды – на молодого человека, конечно, поглядывали – чего это он тут один шляется? – но особенно не косились. Идет себе и идет – может, надо чего? Может, жрецы послали?
Выглядел Асотль, надо сказать, обычно – все длинные дорогие одежки давно сбросил, оставшись в одной набедренной повязке, ну, на шее еще струилась тоненькая золотая цепочка да на запястье левой руки поблескивал браслет. Да‑а… Можно сказать – одет бедновато.
Подойдя к причалу, молодой человек вежливо поздоровался с попавшимися по пути рыбаками и остановился, подыскивая глазами подходящую лодку из числа многих, покачивающихся сейчас на легких волнах. Конечно, хорошо бы, чтобы в лодке еще оказалось и весло.
Хм… А не зря он так открыто маячит? Многие запомнят одинокого юношу, потом расскажут жрецам… Хотя не такого уж и одинокого: вон еще один парень – тащит на голове корзину с озерными ракушками, вон второй, третий, четвертый… А там – вообще целая компания. Потные все, возбужденные, радостные – видать, только что от пирамиды явились.
Асотль повернулся к воде – почему‑то не хотелось, чтобы идущие видели его лицо – вдруг попадется кто знакомый? А вот эта лодочка ничего, крепкая… Привязана наспех – бери кто хочешь… Эх, еще бы весло!
Позади него – юноша чувствовал – кто‑то остановился, отразилась в воде мерцающая тень. Ну и что встал, козел? Интересно? Давай, давай, проходи, хватит маячить!
– Великий Тескатлипока решил прокатиться на лодке?
Молодой человек резко обернулся, увидев прямо перед собой… Того самого купца (да, наверное, все‑таки купца) с морщинистым, но еще красивым лицом, в нарочито простой и бедной одежде… Ударить его кулаком в морду – и в озеро! А там…
– Нет, нет, – поспешно усмехнулся купец. – Я не хочу думать ничего плохого. Обознался. Впрочем, – он понизил голос, – могу помочь.
– Мне нужна лодка с веслом. – Асотль быстро снял с запястья браслет. – Вот. Этого хватит?
– Вполне. – Купец поправил дешевое ожерелье из ракушек и, резко повернувшись, бросил: – Иди за мной.
Что это – случайность? Или все‑таки вычислили жрецы? Непохоже – те бы не мудрствовали, схватили бы сразу… Человек просто ищет свою выгоду. Купец – можно понять. Небось сейчас предложит какой‑нибудь утлый челн.
– Вот, – подойдя к одной из множества лодок, купец обернулся. – Отвязывай, сейчас принесу весло.
– А…
– Нет, ее никто не хватится. Это моя лодка.
Асотль совершено по‑русски пожал плечами: ну, твоя так твоя…
Незнакомец – он до сих пор не представился, видать, не счел нужным – скоро явился, как и обещал, с веслом.
– Спасибо, да хранят тебя боги, – поудобнее устраиваясь на корме, наконец поблагодарил беглец.
– Думаю, мы еще встретимся, – загадочно отозвался торговец. – Человек, не боящийся гнева богов, пойдет далеко… Если, конечно, боги не оторвут ему голову!
– Надеюсь, не оторвут. – Умело орудуя веслом, Асотль направил лодку на середину озера и, обернувшись, еще раз поблагодарил: – Да не оставит тебя милость богов.
Купец ничего не ответил, лишь стоял на песке да с усмешкой смотрел, как удаляется прочь лодка, несущая беглеца – несостоявшуюся ипостась великого бога.

Асотль спрятал лодку на берегу, в тростниковых зарослях, подумал: а вдруг еще пригодится плавсредство? А даже если и нет – запас карман не тянет. Юноша был очень осторожен, ибо хорошо знал, что по берегам озера живет много племен, для каждого из которых он – опасный чужак, соглядатай и возможная жертва. В крайнем случае раб.
По‑любому – не очень‑то веселая перспектива. Придется пока выживать одному.
Все существо Асотля беззвучно кричало: нет! Невозможно! Одному не выжить в мире жестоких и коварных богов, один человек слаб и станет легкой добычей врагов или диких животных.
Молодой человек (Геннадий Иваныч Перепелкин) тут же усмехнулся собственным – собственным? – мыслям: а вот шалишь, брат, как это, не выжить? В этих‑то благословенных краях? Да, жарковато иногда, но даже плюс тридцать – это не минус десять, тем более минус двадцать пять, так что выживем!
Во‑первых, отойти подальше от побережья – тут много и деревень, и охотников‑рыболовов, углубиться в предгорья, в лес, хотя бы во‑он туда, в ту симпатичную сосновую рощицу, сосна – пусть даже такая вот кривоватая, с вычурной кроной, – это не какие‑нибудь там джунгли, это как бы даже свое, родное. Выживем, кто сказал, что нет?
Для начала нужно жилье – желательно относительно безопасное, вода, пища. Асотль, по рассказам купцов‑почтека, знал, что где‑то на юге, – а именно туда он сейчас и направлялся – с водой как раз проблемы, однако надеялся отыскать пригодный для питья источник, о которых упоминали те же почтека. Правда, опять же, следует соблюдать осторожность…
Источник он отыскал уже там, среди сосен, припал к журчащему роднику, напился и тотчас же, услыхав голоса, поспешил прочь, затаился в зарослях. К роднику как раз подходил большой купеческий караван – проводники, богатый купец в узорчатых носилках, чуть позади приказчики, дальше навьюченные тюками рабы и слуги – никаких домашних животных, кроме маленьких, специально разводимых на мясо собачек, местные народы не знали, как не знали ни колеса, ни пороха, ни железа. Зато прекрасно разбирались в астрономии, математике, живописи и прочих искусствах.
Дождавшись, когда запасшиеся водой купцы уйдут, Асотль покинул свое убежище и пошел по широкой тропе, больше ничего не оставалось – в зарослях других троп не имелось.
Ближе к вечеру молодой человек принялся подыскивать местечко для ночлега – выбор пал на небольшую полянку, там Асотль и расположился под густой кроной кривобокой сосны, нарвав для подстилки пахучих трав и папоротников. В случае чего вода – тот же родник – была не так уж и далеко, да и сезон дождей должен был вот‑вот начаться… А вот что касается пищи… С пищей пока было плохо – то есть вообще никак. А в желудке уже давно урчало, есть хотелось до смерти, так что беглец, позабыв всякую осторожность, спер с десяток маленьких, еще недозрелых помидоров с чьего‑то огорода – где‑то поблизости явно находилась деревня. Ну не ложиться же спать на голодное брюхо? Во‑первых, не уснешь, а во‑вторых – силы могли внезапно понадобиться.
К сожалению, и это приходилось признать, Геннадий Иваныч явно переоценил свои собственные возможности и умения Асотля. Конечно, познаний юноши хватало, чтобы сделать лук и стрелы, пусть даже заострить их на огне, даже, на худой конец, обжечь гарпун – наловить в ручье или озере рыбы. Но опять же, все эти занятия были бы сопряжены с риском… Тот же костер. Его можно было бы развести, используя в качестве кресала валявшиеся вокруг во множестве камни, в большинстве своем – минералы вулканического происхождения, некоторые из которых вообще считаются драгоценными – хотя бы тот же жадеит.
В конце концов беглец так и сделал, проснувшись и отойдя подальше от поля. Развел костерок, выломал палку – поучилось неплохое копье, которым и удалось убить сверкающую чешуей змеюгу, неожиданно оказавшуюся весьма вкусной. Запеченное на углях мясо было белым, нежным, чем‑то напоминало курятину… Жаль вот только, не было соли, ну да тут уж не до гурманства.
Костер, кажется, не заметили, но Асотль, быстро забросав угли, счел за благо спокойно перекусить далеко в стороне, в зарослях. Геннадий Иваныч все отчетливее понимал – долго так продолжать не получится: попадется рано или поздно. Либо охотники заметят, либо купцы, либо чьи‑нибудь воины.
Ну, раз заметят… Раз все равно заметят, так лучше объявиться самому – по крайней мере, будет хоть какой‑то выбор. Выбор…
На следующий день с утра юноша обнаружил неподалеку пару деревень, судя по изображавшим богов каменным стелам на околицах принадлежавших одному и тому же народу. Население – масеуалли, как мужчины, так и женщины, среди которых попадались весьма недурные, – с утра до вечера вкалывало на полях, устроенных на горном кряже в виде нешироких террас, к каждой из которых вела узкая, иногда проходившая по саму краю пропасти тропка. Крестьяне выращивали кукурузу‑маис, фасоль, тыквы, все те же томаты, табак.
Время от времени на поля наведывался важный коротышка в широкой набедренной повязке, похоже, что из хлопка, и в ожерелье из разноцветных бус. Судя по всему – непростой человек, скорее всего староста или представитель городской администрации – деревня ведь наверняка не существовала сама по себе, подчиняясь более крупному населенному пункту.
Вот за этим‑то коротышкой и принялся внимательно наблюдать с удобством расположившийся на скользком выступе юноша. Наблюдал не просто так, не из чистого любопытства, имелась одна неплохая задумка… Вот только сработала бы. Должна – вряд ли это селение подчинялось Колуакану. Только бы наперед узнать, кого в округе эти люди считают врагами, а кого, наоборот, друзьями. Впрочем, можно назваться жителем кого‑нибудь далекого города, скажем Теотиуакана или Тескоко – уж с ними‑то у здешних точно не было столкновений.
Вечером, дождавшись, когда все уйдут, Асотль быстренько нарвал томатов и, наскоро перекусив, принялся подтаскивать тяжелые камни к краю скалы, на которой только что сибаритствовал. Под скалой как раз и проходила ведущая в деревню тропинка, краем обрывающаяся в пропасть… Не такую уж, правда, и глубокую, метров пять‑шесть, но все таки… Другой не было.
Асотль там же и заночевал, хрустя помидорами и вспоминая о вкусной змее. А утром быстро проснулся от сияющих лучей жаркого солнца. И тут же посмотрел вниз: народишко уже трудился на полях – что‑то пропалывали, что‑то поливали, что‑то уже собирали в кучи. Беглеца это не особо интересовало. Явится ли староста или кто он там был? Явится. Непременно явится, не может такого быть, чтоб не явился. Ну‑ка – предоставить этих бездельников‑масеуалли самим себе! Они наработают, как же… Будут бить баклуши, ржать, рассказывать друг дружке похабные слухи про того же старосту. Знаем мы этих крестьян!
Ну! Вот он, вот он, родной! Ходит без охраны, носилок нет – не такая уж и важная шишка. Староста, блин… фашистский прихвостень.
Ишь как вышагивает – поспешает. Ну, давай, давай, иди.

Встреченный почтительными поклонами коротышка, осмотрев поля и сделав пару словесных втыков, – дескать, работать надо, а не бездельничать, – на сегодня, похоже, счел свои обязанности исполненными и все так же важно зашагал обратно. В росших поблизости ивах ласково пели птицы.
Высунув от напряжения язык, Асотль притащил последнюю каменюку и принялся терпеливо ждать, как ждет добычу – глупого жирного тапира – затаившийся в зарослях ягуар.
Ага… Ну вот он, красавец! Пора…
Юноша тихонько подтолкнул камень… Остальные посыпались, словно костяшки домино. С одной стороны… С другой… Староста – похоже, он оказался не из храбрецов – с громкими воплями бросился было влево, затем вправо… Тем временем и Асотль со скалы спрыгнул. Здрасте, мол, как делишки? И точно так же заорал, забегал, подливая масла в огонь:
– Землетрясение! Землетрясение! Ниспослана нам кара богов! Надо держаться левее – там скала, безопасней…
Давно уже утративший всю свою важность коротышка, что‑то тоненько пропищав, метнулся в указанную сторону.
– Тсс!!! – Приобняв его за плечо, Асотль поднял верх большой палец. – Не надо громко кричать – можно вызвать обвал…
– Обвал! – так же шепотом повторил староста. – Так ты, уважаемый, думаешь – это не землетрясение?
– Думаю, что обвал… Нам надо быть осторожнее. Попробуем пробиться.
– Может, позвать на помощь?
– Нет, кричать нельзя – погибнем! А ну‑ка, подстрахуй меня, неведомый друг! Смотаем наши повязки, я попытаюсь забраться наверх… Поможешь?
– А… А это не…
– Всякое может быть! Но это – наш единственный шанс.
– О боги, боги! – Староста чуть не плакал, толстое, почти безбровое лицо его сделалось каким‑то жалостливым, бабьим. – Если уж они захотели нашей смерти, то…
– Боги часто просто испытывают нас, друг мой! Давай‑ка… Держи вон этот камень… Так… Теперь вставай туда… Я тебе на плечи… Готов?
Коротышка дрожал:
– Боюсь, выйдет ли?
– Попробуем, может, и выйдет… Оп!
Асотль птицей взлетел на плечи старосты. Специально зашатался:
– Ох, ох… стой крепче…
– Да я стоюу‑у‑у…
Юноша спрыгнул обратно и, утерев пот, вздохнул:
– Страшно. Но – надо пытаться.
– Может, лучше помолим богов?
– Правильно! Это тоже не лишнее.
Помолившись со страстью, они повторили попытку. С третьей Асотль наконец выбрался – забрался на скальный гребень и, спустив импровизированную веревку, вытащил коротышку. Тот тяжело дышал, черные навыкате глаза его опасливо обшаривали скалы.
– Как бы нас тут не завалило, – придя в себя, все так же шепотом вымолвил староста. – Ты знаешь, как выбраться? Куда идти?
– Нет. – Беглец притворно вздохнул и развел руками. – Увы, я не здешний. Но ты, уважаемый, похоже, из этих мест?
– Да, из этих. – Коротышка подозрительно посмотрел на чужака. – А ты вообще кто?
– Купец из Шалтокана. Какие‑то люди напали на мой караван, я едва спрятался… Теперь вот пробираюсь домой.
– Похоже, на тебя напали подлые шочимильки, их отряды бродят в предгорьях, – староста, позабыв о мнимой опасности, задумчиво почмокал губами. – Шалтокан… А где это?
– Далеко‑далеко на севере, – со вздохом подсказал юноша. – Дней десять пути.
– Далеко, – согласился коротышка. И вновь осмотрелся. – А! Вижу – здесь можно спуститься к тропе.
– Так идем же! – обрадованно воскликнул Асотль. – О боги, как мне повезло, что я тебя встретил! Поистине, ты храбрый малый и выведешь меня из столь опасного места.
– Да уж, выведу, – новый знакомец довольно засмеялся, видать, слова чужака ему пришлись весьма по вкусу.
– Как твое славное имя, о достойнейший? – выбравшись на тропинку, почтительно поинтересовался беглец.
Коротышка подбоченился, с важностью выпятив нижнюю губу и выставив вперед правую ногу:
– Мое имя Ицтлан, я здешний староста. А как зовут тебя, торговец из Шалтокана?
– Асотль.
– Весьма распространенное имя. Ты, случайно, не уастек?
– Нет‑нет, говорю же – я из Шалтокана.
Уастеки, как помнил Асотль, всеми проживающими по берегам четырех озер народами почему‑то упорно считались пьяницами и лгунами.
– Ну что ж, шалтоканец… – Когда путники выбрались на широкую, ведущую в долину дорогу, Ицтлан уже полностью избавился от страха и покровительственно похлопал юношу по плечу. – Идем. Отдохнешь в нашей деревне. Дадим тебе продуктов в дорогу, может, даже подождешь у нас попутный караван.
Асотль поспешно спрятал торжествующую улыбку:
– Клянусь великим Кецалькоатлем, мне стыдно злоупотреблять твоим гостеприимством!
– Ничего в этом стыдного нету, – ухмыльнулся староста. – Соберу сегодня гостей – уж расскажем им, что с нами вышло!

Живописно расположенная меж двух горных кряжей деревня насчитывала около двух десятков хижин, кроме них имелся еще небольшой храм, сложенный из массивных каменных блоков, и – сразу за ним – такое же, только уже жилое здание, окруженное небольшим, но уютным садом.
Там в просторной беседке и расположились хозяева и их гости. Солнце уже клонилось к закату, и крестьяне возвращались с полей. В деревне, до того показавшейся юноше пустынной, вдруг сразу появилась жизнь: кто‑то с кем‑то спорил, кто‑то затянул песню, идущая с мотыгами на плечах молодежь над чем‑то громко смеялась.
Жена старосты – худая и злобная с виду женщина с почти черным лицом и горбатым носом – подозрительно посматривала на гостя, то и дело покрикивая на сновавших у летней кухни рабынь, девушек не то чтобы очень уж симпатичных, но, уж по крайней мере, не особенно страшных… Их бы еще отмыть…
– Пошевеливайтесь, пошевеливайтесь, уродки! – Старостиха уперла руки в бока. – Да смотрите ничего не разлейте, иначе уж точно на ближайшем же празднике отправим вас в гости к богам, хоть вы, лентяйки, и не заслуживаете такой чести.
Вскоре явились и гости: угрюмого вида коренастый мужик с грязной, украшенной облезлыми птичьими перьями шевелюрой – военный вождь деревни и с ним четверо мускулистых парней с грубыми, ничуть не искаженными интеллектом лицами – тоже, похоже, воины. Парни во время всего пира так и не проронили ни слова, да и их начальник тоже не отличался особой разговорчивостью. Зато припозднившийся жрец – жизнерадостный смешливый толстяк, чем‑то похожий на старосту, – оказался весьма говорливым и болтал за всех!
Для начала гости вежливо выслушали во всех подробностях рассказанную Ицтланом историю – как они с «торговцем из дальних стран» едва не погибли под камнепадом, и только благодаря проявленными обоими храбрости, уму и смекалке остались живы.
Асотль, естественно, все подтвердил, не жалея для описания храброго старосты самых ярких и подобранных со вкусом эпитетов, типа «могучего ягуара», «быстрокрылого орла» и прочего.
– Вне всяких сомнений, сам Уицилопочтли помог вам! – хлебнув бражки из забродившего сока агавы, наставительно заявил жрец. – Надо сегодня же отблагодарить его в храме!
– Я уже отблагодарил. – Ицтлан показал на расцарапанные уши. – Напоил своей кровью.
Жрец усмехнулся:
– Хм, напоил… Великому Уицилопочтли нужна настоящая жертва!
Это слова толстомясого служителя культа не очень‑то понравились Асотлю, сразу сообразившего, о какой жертве идет речь. О человеческой – о какой же еще‑то? И для сей благой цели, пожалуй, нет ничего лучше, чем непонятно откуда взявшийся чужак!
– О, уважаемый Иштланкалатль, – неожиданно подал голос вождь. – Ты же знаешь, совсем скоро великий Уицилопочтли получит много сердец. Очень и очень много.
Он глухо захохотал, усмехнулись и воины, а беглец понял: в ближайшее время здесь ожидают маленькую победоносную войнушку. И еще одно понял: покровителем селения, судя по всему, являлся грозный Уицилопочтли, племенной бог ацтеков. Ацтеком по крови был и Асотль, если верить приемному отцу, а не верить ему молодой человек не имел никаких оснований.
Ха! Ну, здравствуйте, дорогие сородичи!
Юноша усмехнулся и, потянувшись к тонкой кукурузной лепешке‑этцалли, щедро обмакнул ее в мед. И все это запил бражкой. Не такая уж хорошая была эта бражка – «вино», как ее здесь называли, кисловатая какая‑то, да и пахла не поймешь чем, однако по мозгам била исправно.
Кроме кукурузных лепешек, в качестве парадного угощения была подана густая сладковатая каша из той же кукурузы, пирожки из кукурузной муки и горячее, обжигающее нёбо варево из фасоли со жгучим красным перцем‑чили.
После рассказов старосты и Асотля в застольной беседе главенствовал жрец Иштланкалатль – кроме него никто почти и не говорил, даже староста, а жрец все славил богов, пил в три горла да все приставал с расспросами к беглецу: как там живут в далеком Шалтокане да каких богов больше всего почитают?
– Хорошо живут, – вдохновенно врал Асотль. – Можно даже сказать – весело. А особо почитаемый бог, как и везде, Тескатлипока. О, какие жертвы ему приносят! Каждый месяц – по двадцать самых красивых девственниц!
– Неужели каждый месяц – по двадцать? – удивленно переспросил староста. – Это выходит… Выходит…
Закатив глаза к потолку, он зашевелил губами – все никак не мог сосчитать.
– Восемнадцать раз по двадцать – это, уважаемый братец, будет три сотни и шесть десятков! – насмешливо подсказал жрец.
Ого, вот как! Они, оказывается, братья. Нехило устроились – оба при должности. И военный вождь наверняка им тоже какой‑то близкий родственник, дядя там или, наоборот, племянник.
– Как много девственниц!!! – Староста возбужденно хлопнул себя руками по коленкам. – Поистине, у вас в Шалтокане достойно славят Тескатлипоку!
– И поистине, достойно живут его жрецы, – снова ухмыльнулся служитель культа. – Еще бы – столько девственниц.
О, судя по всему, он был неглупый человек, этот жрец, очень и очень неглупый – куда умнее своего братца‑старосты.
– Ты сказал, уважаемый, будто какие‑то разбойники напали на твой караван в лесу?
– Да‑да. – Асотль оторвался от фасоли, надо сказать весьма вкусной. – Страшные и безжалостные люди! Разграбили товары, убили многих моих носильщиков, еще больше – взяли в плен.
– А их предводитель, случайно, не в шлеме с синими перьями?
– Да‑да, кажется, с синими…
– Все всяких сомнений – это гнусные шочимильки! – снова подал свой голос вождь. – О, они давно беспокоят нас… Грабят, жгут, убивают. Подлые, отвратительные людишки! Ничего, клянусь Уицилопочтли, мы скоро покараем их, уж они ответят за все свои мерзопакостные дела.
– Да помогут нам в этом боги, – благоговейно закатил глаза жрец. И тут же, закусив бражку лепешкой, поинтересовался, что за товары вез в свой родной город «многоуважаемый почтека Асотль».
– Ой, да много. – «Многоуважаемый почтека» махнул рукой. – Все разве упомнишь? Перья кецаля вез, целый мешок, красивые такие, ну вы знаете, еще восемь тюков хлопковой ткани, да плоды, да золотая посуда, да… Все отобрали, злодеи!
– Да, – участливо покивал жрец. – Непросто быть купцом в столь юном возрасте. Ну, что? Восславим богов да выпьем еще?
– О! Конечно, выпьем!
Вот это хлещут! На три кролика набрались – и, похоже, не собираются останавливаться. И почему это горькими пьяницами считают уастеков? Ацтеки им в этом ничуть не уступают, даже как бы фору не дали! Правда, пьют здесь, похоже, только власть имущие, остальным дозволяется по большим праздникам… Которые здесь каждый месяц, а в году месяцев – восемнадцать.
Напившись на четыре кролика, запели песни: естественно, во славу богов, других здесь просто не водилось.
– А ты хорошо поешь, чужеземец! – придвинувшись, с неожиданным уважением заметил жрец. – И голос неплох, и мотив не путаешь. Не то что эти пьяницы – ха!
Похлопав юношу по плечу, Иштланкалатль поднялся на ноги и, позвав за собой братца, куда‑то удалился. Отсутствовали они, правда, недолго – минут через пять и явились, наверное ходили отлить.
Жрец снова уселся рядом с Асотлем, снова налил и, как выпили, предложил восславить богов:
– Пойдем, пойдем, храм тут рядом, а удача тебе, несомненно, нужна.
Молодой человек встал, понимая: раз уж служитель богов привязался, так уж теперь не отстанет. Опять колоть себе уши… Ну, ладно уж – традиция так традиция. Навряд ли, конечно, хоть в чем‑то помогут боги…
Асотль и жрец Иштланкалатль чуть ли не в обнимку зашагали по неширокой аллее, ведущей к приземистому зданию, более напоминавшему какой‑то амбар, нежели храм великого Уицилопочтли. Огромная луна повисла над деревней, в темно‑синем небе сверкали желтые звезды. В саду сладко пахло цветами, где‑то неподалеку, в горах, тоскливо выл койот.
Услыхав позади чьи‑то шаги, беглец настороженно обернулся. Три черные фигуры шли за ними, ничуть не скрываясь.
– Наши славные парни, молодые воины, тоже решили восславить бога, – кивнув, негромко пояснил жрец. – Подождем их.
– Подождем, – согласно кивнул юноша. – А разве храм – не там, дальше?
– Да, там. – Толстяк Иштланкалатль засмеялся. – Только здесь ближе. А вот и воины… Ну что, присоединитесь к нам, парни?
Насколько смог заметить Асотль, воины на этот вопрос не прореагировали никак, что, впрочем, ничуточку не смутило служителя культа.
– Давно, давно уже пора, – громко произнес тот и, обняв беглеца за плечи, шепнул: – Ух, скоро мы повеселимся! При храме есть такие девочки… Рабыни… Они с достоинством будут ублажать нас всю ночь во славу великого бога.
– Девочки? – пьяно засмеялся гость. – Это неплохо.
Ну, еще бы плохо!
Асотль чувствовал, что опьянел, и опьянел сильно, в конце концов, его организм – организм юного индейского парня – еще не привык к действию ударных доз алкоголя.
– Вон сюда, вниз…
Воины по знаку жреца, поднатужившись, отвалили какую‑то тяжелую с виду плиту. Ничего себе вход – интересный.
Из храмового подземелья внезапно пахнуло смрадом – запахом давно не мытых тел и мочи.
– Сюда? – Асотль остановился у низенькой крутой лестницы, едва заметной в призрачном свете луны.
– Сюда, сюда, – ласково отозвался жрец и, ухмыльнувшись, вдруг резко толкнул юношу в спину.

Глава 12
Как становятся воинами
1324 г. Май. Окрестности озера Шочимилько 

Пестрая молодежь, пришедшая сверху, снизу, с юга и севера, быстро сплавлялась в компактную массу товарищества.
А. И. Герцен. «Былое и думы»

Больно ударяясь коленями и локтями о каменные ступеньки, Асотль кубарем полетел вниз, едва не сломав себе шею. Плита высоко над головой вмиг задвинулась обратно, погасив и луну, и звезды.
Усевшись на корточки, юноша покачал головой: спертый воздух мало способствовал быстрому протрезвлению.
Чу! В подземелье явно кто‑то был! Ну, еще бы…
Такие же пленники, томящиеся здесь, дабы очень скоро быть принесенными в жертву Уицилопочтли, грозному и жестокому богу, покровителю воинов… И ацтеков.
Вытянув вперед руки, молодой человек наткнулся на чье‑то тело и негромко спросил:
– Кто здесь?
– А кто тебе нужен? – неожиданно послышался в ответ молодой насмешливый голос. – Тут все полутрупы, можешь не сомневаться!
– Зато ты, я слышу, живее всех живых. – Асотль усмехнулся. – И что тогда здесь сидишь? Нравится?
– Отсюда нет выхода, – чуть помолчав, уже менее уверенно произнес незнакомец и, понизив голос, добавил: – Я уже пытался…
– Так попытайся еще раз! Вас… Нас ведь все равно рано или поздно убьют… Ты очень хочешь оказаться на алтаре Уицилопочтли?
– Не очень, – честно признался пленник.
– Тогда не сиди, вставай… Иди на мой голос – над нами должен быть вход… – Юноша и сам поднялся на ноги, вытянул вперед руки. – Вот! Ступеньки… Правда, скользкие, узкие… Ну‑ка, помоги! Да где ты есть‑то?
– Иду, иду, – голос слышался уже совсем рядом. – Ничего, правда, из твоей затеи не выйдет…
– Попытка не пытка!
– Ха! Клянусь Камаштли, неплохо сказано.
– Камаштли? Ты что, тлашкаланец?
– Нет, просто охотник.
Ну да, ну да… Особо почитаемый в далекой Тлашкале бог здесь, в предгорьях, считался обычным покровителем охоты.
– Помоги… Просто поддержи меня… Оп!
Почувствовав поддержку, юноша поднялся по лестнице на две ступеньки… И уперся головой в каменную плиту… Которую тут же попытался приподнять руками… Ага! Как же! Тут поможет разве что домкрат‑трехтонник…
– Напрасные хлопоты, – снова сказали внизу.
Асотль хотел было раздраженно сплюнуть, да побоялся попасть в кого‑нибудь. Черт! Плита‑то не подавалась… Хотя…
– А если других позвать? Тут вас сколько?
– Семеро. Но они все – крестьяне, я один охотник.
– Ну и что, что крестьяне…
– Им ничего не надо. Будут тупо сидеть и ждать – все в руках богов! – последнюю часть фразы незнакомец произнес с едким сарказмом, видать, соратники по узилищу его давно достали своей непрошибаемой инертностью и покорностью судьбе.
Действительно… Крестьяне…
Юноша принюхался и явственно ощутил порыв свежего воздуха. Ага, значит, все‑таки есть выход! Неплотно задвинули плиту. Ну да, ну да, вот она – полоска звездного неба! Еще чуть‑чуть бы – ну каких‑нибудь сантиметров пять‑десять – и как раз пролезть.
– Ну? – с нетерпеливой надеждой спросили снизу. – Чего замолк? Что там?
– Думаю, можно вылезти. Только бы сдвинуть плиту… А ну, держи крепче…
Асотль поднатужился, напрягая все мускулы… И сам себе командовал:
– И‑и‑и – раз! И‑и‑и – два…
Кажется, плита чуть дернулась, поддалась! Ну, еще немножко… И‑и‑и – раз… Ага!
– Хху‑у… – Асотль остановился перевести дух.
– Устал? Давай я попробую!
– Тебя хоть как звать‑то?
– Сипак‑охотник.
– А я – Асотль. Ну, давай, Сипак, лезь. Смотри не споткнись.
– Не беспокойся…
Горячее тело змеей скользнуло рядом… Сипак тяжело задышал, завозился…
И через некоторое время опустился рядом, шепнул:
– Кажется, поддается.
– Отдохни, моя очередь…
И‑и‑и – раз…
И‑и‑и – два…
Эх, навались, ухнем!
Поддается, поддается, куда денется?! Еще немного, еще чуть‑чуть… Ага… Вот над головой уже не узкая полоска из звезд – уже широкая, уже целый мир!
Уже, кажется, можно протиснуться… Попробовать? А почему бы и нет? Ого! Голова‑то проходит!
– Эй, Сипак… Подтолкни‑ка…
Края каменной плиты больно царапали плечи и грудь, сдирая в кровь кожу, Асотль упрямо лез, не обращая внимания на боль, – в этом мире на нее никто не обращал внимания…
Еще чуть‑чуть!
– Толкай, толкай, Сипак!
Ну… Ну…
Есть!!!
Подтянувшись, Асотль ужом выскользнул наружу. Ура! Получилось! Вышло!
Сердце билось, едва не выскакивая из груди. И куда‑то улетучился хмель.
Так… Осмотреться… Темно кругом, тихо. Впрочем, не так уж и темно – в небе луна, звезды.
С полминуты беглец настороженно прислушивался, после чего, присев у плиты, протянул руку:
– Давай, Сипак, лезь…
Нагнулся…
Стремительные, налитые злобной силой фигуры, бесшумно выскочив из кустов, набросились на него сзади, схватили, заломили за спину руки, набросив на шею крепкую веревку из волокон агавы.
Асотль дернулся и тут же понял – напрасно. Хорошо хоть не успел подставить охотника. Тот не дурак, уж на рожон не полезет. А эти… Похоже, это те самые воины, молодежь…
Тут тишину ночи разорвал знакомый издевательский смех. Жрец! Он тоже здесь!
– Вижу, что я в тебе не ошибся. – Толстяк Иштланкалатль присел на корточки рядом с брошенным прямо наземь пленником. – А говорил – купец. Какой же ты купец – воин!
– А что, купцы не могут воевать за свою свободу? – нахально осведомился Асотль.
Жрец снова засмеялся:
– Какой же ты купец, парень? Ты – самый настоящий лесной разбойник. Ишь как ловко пролез, не растерялся… А мой глупый братец не верил, все полагал тебя за купца! Я‑то уж сразу понял, едва тебя расспросил: ну какой же купец будет везти из далекого далека вполне обычные, ничем не примечательные товары, которые можно приобрести и куда ближе, в том же Колуакане, к примеру. Э нет, зря ты назвался купцом. Ты – разбойник, воин. И знаешь, что мы с тобой сделаем?
Пленник раздраженно сплюнул:
– Наверняка принесете в жертву. Чего еще от вас ждать‑то?
– А вот и не угадал, – усмехнулся жрец. – Нет, в обычное время мы с тобой так бы и поступили…
– Кто бы сомневался!
– Не перебивай старших, это грех…
– Да пошел ты!
Служитель культа неожиданно снова расхохотался, словно бы лежащий перед ним наглый молодой парень не дерзил, а напропалую травил анекдоты.
– Да‑да, я в тебе не ошибся. Кое‑кто будет очень доволен.
– Думаю, этот кое‑кто зовется Уицилопочтли. Думаешь, очень удивил, харя?
– Ругайся, ругайся. – Жрец как ни в чем ни бывало довольно потер руки. – Мы не принесем тебя в жертву и не убьем, по крайней мере – сразу. Ты сам погибнешь в бою – поскольку просто разбойник, но не воин… Или, может, тебя возьмут в плен – тогда‑таки примешь достойную смерть на жертвеннике во славу богов.
– В бою? – с удивлением переспросил Асотль.
– Да, в бою, – все так же невозмутимо подтвердил Иштланкалатль. – Все, кто сидит сейчас в подземелье, завтра станут воинами. За вами явится десятник Есуакатль… (Жрец сказал – «двадцатник», ибо здешние народы, находившиеся под явным влиянием древних и развитых цивилизаций ольмеков и майя, при всех расчетах оперировали не десятками, а двадцатками, и известный майя задолго до европейцев и арабов ноль, встав после цифры, увеличивал ее значение не в десять, а в двадцать раз.)
– Есуакатль… Десятник… – тихо повторил пленник. – Так вот зачем все понадобились.
– Ну да, кому же хочется отдавать своих? А кто работать будет? Там, в подвале, кроме тебя, еще один охотник – кстати, не он ли тебе помог выбраться? – а остальные – наши деревенские бездельники, которых отдать не жалко. Понял теперь?
– Понял, – согласно кивнул Асотль. – Только не понял – зачем ты мне все это рассказываешь?
– А чтоб знал, какой я умный! – во весь голос захохотал жрец. – И чтоб не старался сбежать: для таких, как ты и охотник, война – милое дело. Возможность отличиться, получить рабов, славу, богатство или – достойную смерть, что тоже не так уж и плохо, верно?
– Что‑то, по‑моему, ты к ней не очень стремишься.
– Я – другое дело, я – служитель богов. А ты – никому не нужный молодой парень.
– Между прочим, спасший твоего братца‑старосту, – с презрительной гримасой буркнул беглец.
– Ага… От камнепада, который сам же и устроил! В том месте никогда не падали камни, им просто неоткуда взяться… Если не притащить. Не лень было?
Асотль не ответил – к чему? Эта хитрая толстая сволочь – жрец – действительно далеко не дурак.
Теперь с удовольствием всучит «десятнику» («двадцатнику») двух практически готовых воинов… Ну и в придачу – шестерых местных бездельников, так сказать в нагрузку.
Неплохо рассудил.
Вот и спасай после этого всяких там старост!

Водворенный на свое место, Асотль негромко позвал нового знакомца:
– Эй, охотник. Спишь уже?
– Что там было? – примостившись ближе, шепотом поинтересовался Сипак. – Тебя схватили?
– Ну да. Специально не задвинули плиту до конца. Ждали.
– Но… Тебя даже не наказали. Тогда зачем?
– Видишь ли, один местный жрец очень хочет казаться умным. То есть он и в самом деле умный, только здесь никто этого не оценит, в деревнях вообще не любят умников.
– Он сказал, когда нас принесут в жертву?
– А жертвы не будет, – тихонько засмеялся Асотль.
– Как не будет?
– А так! Завтра мы станем воинами.
Десятник («двадцатник») Есуакатль – здоровенный детина с украшенным боевыми шрамами лицом – выглядел так, как и должен выглядеть воин не в особенно больших чинах – неустрашимо, непоколебимо и даже несколько нерассуждающе‑туповато. Этакий унтер‑офицер. Маленькие, глубоко посаженные глазки его, чем‑то похожие на поросячьи, недобро смотрели на рекрутов – несчастных «бездельников» масеуалли и Асотля с Сипаком‑охотником.
– Небось опять неумех подсунули? – Десятник перевел взгляд на старосту, посмотрев на него столь же недобро, как и на пленников. – И что я с ними буду делать?
– Это отличные парни, любезнейший Есуакатль, – сельский жрец тут же пришел на помощь своему незадачливому братцу. – Клянусь Уицилопочтли, отличные!
– Угу, прекрасные. – Хмуро кивнув, воин неожиданно для всех ухмыльнулся. – Прекрасные… Для того чтобы быть принесенными в жертву!
Асотль хлопнул глазами – вот уж никак не ожидал, что этот лапоть умеет шутить, пусть даже так своеобразно.
Смотр «новобранцев» проходил на главной площади деревни, перед храмом. Только что прошел дождь, настоящий ливень, и пленники стояли почти по колено в вязкой темно‑коричневой грязи. Сам же Есуакатль, а также представители сельской администрации, включая хитрого жреца Иштланкалатля, с относительным удобством расположились на мокрой площадке пирамиды храма. Пирамида была невысокая и какая‑то по‑деревенски домашняя, на взгляд Асотля вовсе недостойная столь грозного бога. Кое‑что уже обвалилось, кое‑что было наспех подкрашено, а некоторые ступеньки – это было хорошо видно – вообще держались на честном слове.
– Покорность – это замечательно, – продолжал свою неожиданно неглупую речь десятник. – Однако воину иногда нужно совсем другое: кураж! дерзость! отвага! Не говоря уже об умении воевать… Вот почему все масеуалли – плохие воины. Научить их можно, но как исправить характер? Ладно! – В заключение Есуакатль громко хлопнул в ладоши. – Придется уж брать что есть – других ведь все равно не дадите… Эй, вы, сволочи, – здесь десятник произнес другое, ацтекское слово, впрочем полностью аналогичное. Естественно, обращался он к «новобранцам». – А ну, подтянулись! Подобрали животы! Ишь разъелись, прямо смотреть страшно. Ничего, клянусь великим Уицилопочтли, скоро вы станете стройными, словно тростник. Это… – махнув рукой назад, он наконец представил стоявших позади воинов, вооруженных короткими копьями и булавами из крепкого, усеянного острыми обсидиановыми вставками дерева, – мои помощники. Зовут их… Хотя это не важно, вы, глупая деревенщина, все равно ничего не запомните, так что, когда прикажу, будете подчиняться им, как мне, ясно?
Пленники понуро уставились на лужу.
– Я спрашиваю: ясно? – повысил голос Есуакатль.
– Ясно. Мы все поняли, великий господин, – нестройным хором – кто в лес, кто по дрова – ответили молодые люди.
– Тогда повернулись и пошли за мной! Раз, два. Раз… Стоп! Эй, вы двое, – десятник выбрал двух молодцов, медлительных, но на вид сильных. – Там, за храмом, возьмете носилки… Элитль, покажи им…
На носилки, надо сказать, выглядевшие по‑военному, безо всяких излишеств, Есуатль взгромоздился сам, за ним зашагали помощники, затем – «новобранцы», ну а замыкали шествие еще шестеро вооруженных луками и короткими копьями воинов, которых десятник не счел нужным представить и задача которых была вполне ясной – следить, чтобы «молодое пополнение» по пути не разбежалось.
Асотль (Перепелкин) едва не хохотал в голос, уж больно все – буквально до мелочей – напомнило ему родную Советскую армию, в коей довелось‑таки послужить в, дай бог памяти, тысяча девятьсот лохматом году.
Вот командир взвода – могучий и непрошибаемый Есуакатль (впрочем, вовсе не такой тупой, каким с первого взгляда казался), за ним – командиры отделения, сержанты без имени, ну, а позади – старослужащие, так и норовящие ткнуть тупым концом копья «молодых». Однако, какие самодовольные рожи – того и гляди, на привале сапоги чистить заставят… Или портянки стирать. Были бы только они у них – эти самые сапоги да портянки. А вообще, хороший командир найдет, чем солдат занять, чтоб дурью не маялись.
Шли ходко; миновав залитую грязью деревню, поднялись в предгорья, где было значительно суше, правда, то и дело приходилось форсировать разлившиеся до размера небольших речек ручьи и грязные «озера»‑лужи.
По пути сделали привал у одного из ручьев – попить да оправиться.
– Случайно не знаешь, куда нас ведут? – улучив момент, Асотль обернулся к приятелю – теперь Сипака уже можно было так называть.
Он оказался парнем маленьким, юрким, глазастым, чем‑то напоминавшим Шочи, да они, похоже, были ровесниками.
Только вот юный охотник был куда более жилистым, сильным, хотя с виду – ну полный заморыш, никакого сравнения с раздобревшими деревенскими парнями. Этакий лохматый большеглазый чертик.
– Нет, места вокруг незнакомые, – почесав нос, отозвался Сипак. – Я сам из Чалко, это далеко на западе. Там и охотился.
– А сюда как забрел? Что молчишь? Ну ясно – соглядатай.
– Тихо ты! – Парень вспыхнул. – Язык у тебя, дружище Асотль, ну точно без костей.
– Да ла‑адно, – совсем по‑русски протянул молодой человек. – Не хочешь говорить – и не надо.
– А ты сам‑то откуда?
– А я и не скрываю – из Шалтокана.
– Ага… Скажи еще, что купец, – слыхали мы уже эту байку.
– Да нет, не купец, просто из храма сбежал.
– Откуда?!! – Глаза охотника, черные и без того довольно большие для такого узкого лица, округлились от ужаса и стали еще больше. – Что ты такое говоришь?
– Так то и говорю – с жертвенника сбежал. Что‑то не захотелось в гости к богам. Рановато как‑то!
– Как… сбежал?!
– А так: заехал главному жрецу в морду – ноги в руки и поминай, как звали.
Асотль явно наслаждался нешуточным смятением товарища: ну еще бы – даже говорить такое было настоящим святотатством, а уж проделать… У Сипака просто не находилось слов.
– Нет, ты не шутишь? Поклянись!
– Клянусь задницей Тескатлипоки!
– Чем‑чем ты клянешься?
Конец беседе положил один из безымянных «сержантов», грубо пнув севшего на корточки охотника – тот оказался к нему ближе:
– Хватит болтать, бездельники, а ну поднимайтесь!
Снова построились в колонну и зашагали дальше – так и шли без остановки до самого вечера… Впрочем, не до самого: еще не совсем стемнело, когда у широкого ручья показалось какое‑то большое селение.
– Ну, почти пришли, – обернувшись на носилках, Есуакатль горделиво расправил плечи. – Вот он, наш славный город Мешикальтцинко, о котором вы, глупая деревенщина, небось раньше только слышали. Ничего, скоро увидите… Его улицы, его храмы, дворы…
«Две панельные трехэтажки и старый, выстроенный еще пленными немцами клуб – вовсе не повод, чтобы гордо именовать утопающую в грязище деревню поселком городского типа», – в шутку подумал Перепелкин‑Асотль. Ну ничего себе – «славный город»! Одни гнусные хижины да грязь, грязь да хижины. Пара храмов – приземистые, низкие, из какого‑то пегого камня, и такой же дворец – вероятно, гордость местного вождя. Но ничего не скажешь, по размеру точно город: хижин и грязи много.

Новобранцев разместили в длинном, сложеным все из того же пятнистого камня сарае, в числе таких же, как и они, рекрутов. Снаружи тотчас же пошел дождь, быстро перешедший в ливень – заменявшую дверь циновку давно сорвал ветер, и на полу сразу образовались лужи.
«Отель „Атлантик“», – хмыкнул себе под нос Асотль и обернулся на свист: свистел Сипак – уже присмотрел место в относительно сухом углу.
– Тут и заночуем. Смотри – циновки, кажется не очень гнилые.
Сервис на высшем уровне!
Впрочем, от бытовых условий солдат Советской армии – по крайней мере в той части, где служил Перепелкин, – все это отличалось весьма незначительно. И покормили точно такой же бурдой – холодным кукурузным месивом. Спасибо и на этом.
Быстро стемнело, уставшие за день парни полегли спать. Снаружи все так же хлестал дождь, и залетавший в казарму ветер, кроме брызг, приносил с собой сильный специфический запах давно не чищенной выгребной ямы.

А утром сразу приступили к занятиям. Для начала выстроившихся на просторном дворе новобранцев проверил самолично Есуакатль – «взводный», как про себя именовал его Асотль. По всей видимости, начальство рангом повыше новое пополнение занимало мало – да не так уж его много и было, пополнения‑то, всего человек с полсотни, а то и меньше.
Надо отдать должное, «взводный» разобрался со всеми быстро: сначала просто спрашивал, умеет ли кто стрелять из лука, владеть оружием – мечом, копьем, палицей. Ха, нашел что спросить с деревенских! Нет, конечно, имелись в деревнях и охотники, да только кто ж станет их отдавать в общее войско? Как всегда, спровадили самых глупых, бездельников и тупых неумех. Те, кто хоть чем‑то выбивался из общей массы, были, как и Асотль с Сипаком, ловко пойманными чужаками… Которым в войске вообще‑то кое‑что светило! Как‑никак – социальный лифт.
– Ну? – Заслонив глаза от выскочившего из‑за темно‑синих туч солнца, «взводный» пристально посмотрел на Асотля. – Тебя в деревне нахваливали. Теперь докажи, что не зря!
Нахваливали… Надо же, не забыл. Да уж, как же, такой забудет!
– Что умеешь? Владеешь ли луком? Борьбой?
– Луком владею. – Асотль хорошо помнил преподанные в кальмекаке уроки – не самые худшие были учителя. – Еще – мечом, секирой, палицей, немного копьем…
– Почему немного? – тут же переспросил Есуакатль.
– Потому что нет опыта сражаться строем.
– Ого! Тебя где‑то учили?
– Да нет, так… Видел, как сражаются…
«Взводный» усмехнулся и хлопнул в ладоши:
– Посмотрим. А ну, дайте ему меч. Кесуаль – проверь новичка!
Кесуаль – еще совсем молодой, но элегантный, ловкий, этакий «дембель» – выхватил из стоявшей тут же плетеной корзины два деревянных меча, один кинул Асотлю, другой оставил себе. Подмигнул – уверенный в себе смазливчик, утешитель страждущих вдовушек:
– Ну что, деревенщина? Давай нападай.
Пожав плечами, Асотль тут же произвел резкий неожиданный выпад, ударив противника по плечу. Меч был учебный – деревяшка без всяких острых вставок, иначе бы Кесуаль уже истекал кровью.
– Молодец! – одобрительно прищурился Есуакатль. – Ну, давай, давай, действуй. И пусть боги даруют победу сильнейшему.
«Или – хитрейшему», – ловко парируя удар, продолжил про себя Асотль. И отпрыгнул в сторону, пропуская врага слева…
Надо сказать, тот быстро пришел в себя и начал относиться к «деревенщине» с куда большей осторожностью – не делал лишних движений, действовал внимательно, осторожно, хотя, конечно же, время от времени и позволял себе покуражиться – а как же без этого?
На кураже и попался – ослабив соперника целой серией ударов, все ж таки поцарапал грудь – и картинно подпрыгнул… В свою очередь получив хороший удар в левый бок.
– Хватит. – «Взводный» махнул рукой. – Вы оба неплохо деретесь. Неплохо… И бесполезно. Сколько раз тебе говорить, Кесуаль, не нужно убивать и даже ранить врага, куда лучше захватить его в плен – живого и по возможности невредимого… А дальше пусть им займутся жрецы! Поняли?
– Поняли, господин десятник, – разом кивнули оба.

Глава 13
Как зарабатывают награды
Июль 1324 г. Озеро Шочимилько 

Выглядел он таким же грязным, таким же невежественным, как самый невежественный, самый грязный из его арендаторов.
Франсуа Мориак. «Подросток былых времен»

– Разреши мне напасть на них с юга, вождь! – Опираясь на короткое, украшенное перьями копье, Асотль пристально взглянул на «взводного». – Подлые шочимильки нас наверняка там не ждут.
– Там слишком болотистый берег, – задумчиво вымолвил Есуакатль, сдвинув на затылок высокий деревянный шлем, украшенный клыками ягуара и разноцветными перьями, – отличительный знак командира, чтобы видно было издалека и своим, и врагам.
– Зато там есть где спрятаться, – быстро возразил юноша. – В густых зарослях камыша. Оттуда совсем близко до городских стен.
Десятник насмешливо скривился:
– Ты думаешь, шочимильки глупее тебя? Наверняка выставили там часовых.
– Да, выставили… Но мы сможем пробраться незаметно.
– Вы – это кто?
– Я, охотник Сипак, еще некоторые из нашей казармы…
Ничего не ответив, «взводный» бросил взгляд на большое озеро, посреди которого на острове маячили в утренней туманной дымке ступенчатые громады дворцов и храмов. Это и был Шочимилько, на сегодняшний день – главный враг Колуакана и ацтеков. О, при прошлом правителе колуа Кошкоштли пришельцы‑ацтеки неплохо потрепали этих заносчивых и жестоких врагов, собственно, именно за это Кошкоштли и разрешил им поселиться севернее Колуакана – в Мешикальтцинко. Но это было давно, а ныне коварные шочимильки вновь набрали силу.
И вновь – как много лет назад – войска верных своему новому сюзерену, вождю и правителю колуа Ачитомитлю ацтеков выступили в военный поход, желая не столько наказать шочимильков во славу Колуакана, сколько показать свою силу, напомнить, что даже Ачитомитль должен теперь с ними считаться.
Воинов было много, очень много – целый лес раскрашенных деревянных шлемов и перьев. Поглядывая на ряды плотов и пирог, солидно переговаривались опытные бойцы из отборных отрядов, вооруженные макуавитлями, палицами и секирами, нетерпеливо рвалась в бой молодежь, не имевшая пока еще ни шлемов, ни панцирей из простеганной ваты, ни особых заслуг. Первых больше влекла в бой добыча, вторых – слава, и верховный вождь Теночк хорошо понимал всех.
Асотль видел его лишь издали, великого правителя ацтеков, – высокого роста, смуглый, в плаще из зеленых перьев кецаля, Теночк что‑то говорил, воодушевляя воинов. Что именно, было не слышно – новобранцы стояли позади всех, впрочем, и не нужны были слова, и так все казалось ясным.
Сейчас же высокая фигура вождя застыла на вершине плоской скалы в окружении жрецов и полевых командиров. Все с нетерпением ждали знака… И, когда первый луч солнца, скользнув между скал, разорвал туман, Теночк поднял руку – пора.
Двигались тихо – пока не нужно было привлекать к себе внимание врагов, поэтому сейчас не били бубны и барабаны, не выли флейты, и боевой клич ацтеков, от которого у врагов стыла в жилах кровь, не оглашал округу. Пока не оглашал.
Негромко переговариваясь, воины в строгом, заранее рассчитанном командирами отрядов порядке рассаживались на плотах и пирогах. Один из военных вождей в небрежно накинутой на плечи пятнистой шкуре ягуара лично распоряжался погрузкой, разруливая движение, словно инспектор ГАИ:
– «Синие перья» – налево, «Желтые» – направо… «Красные» – прямо… Эй, «Желтые»! Что стоите? Я же сказал: направо.
– Мы – разведка, вождь.
– Что ж сразу не говорите? Тогда во‑он туда, к ивам.
Все делалось спокойно, без суеты, без всякой спешки, словно выполнялась важная, но давно уже ставшая привычной работа. Да, в сущности, война как раз и была такой работой для всех ацтекских воинов.
Война…
Асотль неожиданно для себя почувствовал, как нетерпеливо задрожали руки, как пробежала по спине нервная дрожь, дрожь предвкушения схватки, крови, победы! Юноша знал: то же самое ощущают сейчас все, от украшенного сверкающими перьями ветерана до новобранца, попавшего на войну как альтернативу жертвеннику, на который – при всем религиозном экстазе – желали попасть очень и очень немногие.

Их, конечно, заметили, еще бы – такое большое войско! Лучше было бы напасть до рассвета – ночью шочимильки не выставляли часовых и не воевали… Как, впрочем, и все – люди каменного века, наивные до благородности подданные жестоких и коварных богов. Сама мысль о том, что можно воевать не по правилам, даже в голову не могла прийти никому из военачальников.
На стенах, не таких уж и высоких, выстроенных, скорее, для выпендрежа, чем для военной надобности, – Шочимилько все‑таки остров, – уже толпился народ: воины, вожди в заметных издалека высоких шлемах, успевшие уже раскраситься в синий цвет смерти – для устрашения врагов, жрецы и просто зеваки – таких тоже было достаточно.
Асотль хорошо слышал, как ведомая своим верховным вождем орда ацтеков, высадившись на берегу, – ха, им дали причалить! – с воинственными воплями бросилась в битву. Там, на северном берегу, безо всяких хитростей. Хитростью был сейчас небольшой отряд Асотля.
Конечно же, те совсем немногочисленные воины, которые и были на южной стене, услыхав вопли, бросились в гущу сражения. Не встретив никакого сопротивления, ацтеки без особого труда перебрались через невысокую стену и, быстро сориентировавшись, бросились в направлении главного храма, горделиво возвышавшегося на вершине средней паршивости пирамидки – видали пирамиды и покруче! Скажем, в Колуакане.
Вопли сражавшихся слышались где‑то вдалеке, а здесь, у подножия храма, было тихо, спокойно и даже, можно сказать, уютно. Время от времени потихоньку подходили воины, приводили пленников, которых, радостно потирая руки, уже ждали жрецы.
Те из воинов, кто был помускулистее, посильнее, тащили пленников за волосы, прочие же брали несчастных под руки, поднимая по крутой лестнице на вершину, к храму. Жрецы буднично и привычно бросали пленных на жертвенник и столь же буднично и привычно вскрывали ловким ударом обсидианового ножа грудь, вырывая сердце. Еще живое, трепещущее, его показывали солнцу – и бросали в глиняный сосуд в виде головы ягуара. Все без особых эмоций, вполне по‑деловому, словно исполняли какую‑то важную, необходимую, но уже несколько надоевшую рутинную работу.
Один из младших жрецов – выкрашенный синей краской невысокий кривоногий парень с большой головой и длинными, как у обезьяны, руками – так же деловито, обыденно стучал в барабан из человеческой кожи.
Удар – воины передавали очередного пленного жрецам.
Удар – жрецы распинали врага на жертвеннике.
Удар – сверкал в лучах солнца острый обсидиановый нож.
Удар – летело в священный сосуд вырванное из груди сердце.
Бил барабан. С треском ломались ребра. Красная кровь тонкой струйкой стекала по специально выдолбленным бороздкам жертвенного камня. Все – во славу богов.

Какой бог был главным у шочимильков? Как у всех – какая‑нибудь ипостась Тескатлипоки.
Ничего необычного, все знакомо и привычно до слез.
И столь же привычно подтаскивали пленников воины‑шочимильки, собственно, ради них – приносимых в жертву пленных – и затевались многие войны.
Лишенные сердец тела жрецы сбрасывали с пирамиды вниз, но не по главной лестнице, а с другой, противоположной, стороны, так сказать – с черного хода. У подножия растерзанные трупы уже поджидали морщинистые старцы самого гнусного вида. Подхватывали, ухмылялись – как же, все‑таки еще на что‑то годны! – и утаскивали в сложенный из черных базальтовых плит амбар, приземистое строение, из которого пахло каким‑то отвратительным варевом; Асотль и все прочие хорошо знали, каким – обычное дело.
– Мы поднимемся на храм и покажем жрецам, что такое настоящие воины Кецалькоатля!
Ухмыльнувшись, молодой командир крепко сжал свой верный макуавитль – в умелых руках оружие страшное, соединяющее в себе качества меча и плоской дубины. Не сказать, чтобы Асотль во время пребывания в Мешикальтцинко так уж рвался в начальники… Но командовать все же было приятно! А кого еще назначать? Тем более «взводный» явно благоволил упорному в воинских упражнениях юноше. Учил на совесть. И драл семь шкур.
Некий план уже оформился в голове Асотля, осталось лишь его реализовать, и для этого под рукой было все: оружие и верные воины.
– Мы вряд ли сможем подняться, – выглядывая из‑за густых зарослей – парни пока что прятались в примыкавшем к пирамиде храма саду, – тихо заявил охотник Сипак. – Лестница не только длинна, но и крута. К тому же еще и слишком узка. Достаточно кому‑то из жрецов оглянуться… О, их будет непросто взять!
– Зато наша смерть, поистине, будет достойной! – взволнованно воскликнул парнишка из крестьян – сильный и ловкий, но несколько туповатый.
Да, пожалуй, только этот крестьянский сын и мог сейчас произнести такие слова, остальные, хотя и истово верили во все бредни жрецов, были куда как циничнее и вовсе не собирались легко расставаться с жизнями.
– Мы их возьмем.
Упрямо сжав зубы, Асотль посмотрел на амбар… Из которого неожиданно выскочил старик в сочащейся свежей кровью накидке из только что содранной человеческой кожи. Выскочил и довольно бодро запрыгал по ступенькам наверх. Следом за ним почти сразу бросился такой же тип в точно такой же кровавой куртке.
Они отлично знали свое дело, эти кровавые старцы, – настолько умело и ловко была содрана кожа с несчастных жертв. Впрочем, может, тут и не надо было особого умения, а только навык… Умение, навык – а это не одно и то же? Асотль усмехнулся и, закусив губу, махнул своим:
– За мной!
Покинув убежище, воины‑ацтеки быстро побежали к строению… На миг затаились. Асотль кивнул… И первым ворвался внутрь!
– А ну все на пол!
Возившиеся у растерзанных тел старцы в изумлении оглянулись и, увидев вооруженных чужаков, покорно улеглись на пол, видать, тоже не очень‑то торопились на тот свет.
В амбаре – Асотль почему‑то упорно именовал строение именно так – варили человечье мясо… Не то чтобы шочимильки (а также родственные им по языку и крови ацтеки и все прочие) были людоедами, вовсе нет – мясо врагов употреблялось в пищу благоговейно, исключительно в ритуальных целях.
Тем не менее Асотль поежился (Перепелкина едва не вырвало), сплюнул и, взяв только что содранную кожу, еще дымящуюся свежей кровью, набросил себе на плечи и, обернувшись, приказал:
– Одевайтесь!
Воины проворно проделали то же самое, превратившись в каких‑то совсем уж запредельных упырей, нелюдей, каннибалов. Впрочем, особо поддаваться эмоциям сейчас было не место и не время.
Высунув голову наружу, Асотль внимательно смотрелся. Похоже, все было чисто: жрецы на верхней площадке пирамиды, у жертвенника, судя по всему, сейчас оставались без дела – не было пленников… Нет, вот они вытащили кого‑то из храма, проворно распяли, главный жрец привычно взмахнул ножом…
Лишенное сердца тело кубарем покатилось вниз по ступенькам, едва не сбив с ног вовремя увернувшегося Асотля и его воинов. Когда они были уже почти у цели, один из жрецов обернулся, бросив не столько удивленный, сколько рассерженный взгляд:
– Ну сколько можно сюда ходить? Сказал же – мы сами принесем вам все, что нужно.
– И ходят, и ходят, – брюзгливо поддержал «коллегу» другой. – Лишь бы не работать!
– Давайте второго, – распорядился главный жрец. Корявые и мощные, словно корни сосны, руки его лоснились от крови. – Похоже, удача пока отвернулась от наших. Так не будем же стоять в стороне – поможем! Слава правителю, у нас еще в достатке сердец!
Жрецы быстро выволокли из храма какого‑то упирающегося парня, опрокинув, сноровисто распростерли на жертвеннике… Главный жрец поднял руку с ножом… Гулко громыхнул барабан…
И гнусное чудовище, обагренное человеческой кровью, выпустив нож, тяжело повалилось на свою несостоявшуюся жертву: Асотль, не колеблясь ни секунды, поразил главного злодея копьем.
– Пощадите! – мигом опомнились остальные. Повалились на колени, заплакали: – Мы всего лишь угождали богам!
– А я вообще не из их племени, – раболепно простираясь ниц, истово заверил синий кривоногий парень, молодой жрец, тот, что бил в барабан.
– Вяжите их всех, парни, – распорядившись, юный командир обернулся к кривоногому: – Есть тут что подпалить?
– Поищем! – с готовностью согласился тот. – Идемте за мной в храм, я вам все покажу.
Асотль махнул своим:
– Идите.
Проводив их взглядом, он подошел к жертвеннику и, взмахнув мечом, перерубил путы, удерживающие руки и ноги несчастной жертвы. Вся грудь его и лицо были выкрашены синей краской смерти, лишь глаза, огромные черные глаза, смотрели с удивлением и страхом.
Интересно, чему это он удивляется? Тому, что спасся? Наверное…
Поставив ногу на жертвенный камень, Асотль вытер со лба пот и пристально всмотрелся вдаль – туда, где шла схватка. Судя по тому, что в храм перестали таскать пленных, исход битвы явно клонился в пользу нападавших.
– Мы нашли маисовую солому и дрова для жертвенного костра, – выбежав из храма, доложил Сипак. – Поджигать?
– Да. Здесь, прямо у жертвенника.
Воины проворно исполнили приказание, и клубы густого черного дыма поднялись в небо, вызывая панику у защитников города.
– Боги! Великие боги отвернулись от нас, видно, мы были недостаточно щедры на жертвы!
Паника быстро охватывала всех, шочимильки уже не сражались, а старались укрыться, спрятаться…
Вот уже передовые части ацтеков появились у подножия пирамиды. Молодой командир улыбнулся, узнавая «взводного». Закричал, замахал рукой…
Десятник Есуакатль – нет, ныне он уже был сотником, вернее сказать, «двухсотником», учитывая любовь индейцев к двадцатеричному исчислению, – проворно поднялся к храму. За ним, откинув за спину круглые, украшенные синими и красными перьями щиты, поспешали воины‑ветераны. Их покрытые изощренной татуировкой тела защищали ватные панцири, впрочем, многие воины, презрев опасность, сражались с обнаженной грудью.
– Я смотрю, ты здорово нам помог, парень! – Есуакатль кивнул на костер. – Отлично придумал! Только… Ты не боишься гнева богов?
– Нет. Ведь это не наши боги. Они помогали шочимилькам.
– Опасно ты шутишь, Асотль.
– Асотль!
Юноша обернулся, услыхав отчаянный голос, и увидел перед собой недавно освобожденного пленника, видно до того скрывавшегося за жертвенником или в храме.
– Асотль? Это твое имя, воин?
– Да, меня именно так зовут… О, боги!!! Неужели… Я не узнал тебя… Шочи!!!
– Я тоже не сразу тебя узнал… Но… Как ты…
– Потом расскажу, сейчас некогда. – Асотль посмотрел на сотника. – Можно я возьму этого парня с собой?
Есуакатль громко расхохотался:
– Он еще спрашивает! Это же твой пленник. Как, впрочем, и все эти жрецы. Они по праву твои – в награду! Советую прямо здесь принести их в жертву. Боги будут рады.
– Боги‑то будут, – скептически ухмыльнулся юноша. – А я? Кстати, уважаемый Есуакатль, не знаешь ли ты случайно, сколько стоят рабы на рынке Мешикальтцинко?
– Всегда знал, что ты – нахал, наглец и богохульник. – «Взводный» довольно усмехнулся. – И своей выгоды – не упустишь. Ладно, будь по‑твоему – скажу тебе, где их будет выгоднее продать. А теперь – вниз! У нас еще много дел… И столь же много пленных!

Глава 14
Как шпионят
Июль – август 1324 г. Шочимилько – Колуакан 

Сеть шпионства, обведенная вокруг университета с начала царствования, стала затягиваться.
А. И. Герцен. «Былое и думы»

Победа была полной!
Полной, но не окончательной, поскольку часть шочимильского войска находилась сейчас в военном походе – грабила расположенный на северном берегу озера Чапультепек, городишко, вообще‑то, так себе, не особо богатый… Так ведь не только богатства были нужны, но и люди – пленники, рабы, жертвы. Жестокие боги любили человечьи сердца… Да и не только боги. Все знали – без людской крови не будет сиять солнце! У светила просто не хватит сил, и оно погаснет, как уже случалось в древние времена, когда вслед за солнцем угасал и мир. Четыре раза мир разрушался, четыре раза угасало солнце, этот мир был миром нового, пятого солнца, и никто не хотел, чтобы он погасло. А для этого нужны были жертвы, сердца, кровь…
А у Асотля и его воинов все складывалось прекрасно! Как победители они получили и пленников, и полагающуюся часть добычи, оказавшейся весьма приличной. Еще бы, все богатства Шочимилько лежали сейчас у ног победителей! Довольные и радостные, ацтекские воины предвкушали возвращение домой.
Даже новобранцы – те их них, кто остался жив, – прикидывали, как теперь сложится их жизнь. Многим воинская стезя отнюдь не казалась сейчас столь уж несчастной. Асотль, получив с подачи Есуакатля звание десятника, как и все, был на седьмом небе от неожиданно свалившегося счастья, правда, все же воспринимал его в достаточной степени цинично.
Да, молодой человек чего‑то добился – сам правитель Теночк наградил его украшенным драгоценными перьями щитом! – однако всего этого было мало! Асотль очень хотел изменить всю свою жизнь. Он прекрасно знал, что вернуться в Колуакан, город, который считал родным, не было никакой возможности – все общество отвергло бы его, юноша стал бы изгоем, и это еще в лучшем случае, в худшем же его ждала смерть на жертвенном камне, и смерть медленная, мучительная, – у жрецов имелось для того много различных способов.
Значит, теперь нужно было добиться всего здесь, у ацтеков! В конце концов, по словам приемного отца, он, Асотль, сын ацтекского вождя, свидетельство чему – шрам, татуировка на левом виске в виде когтистой лапы ягуара. Лапу эту юноша пока показывать не спешил – кто его знает, как это воспримет верховный вождь? Вряд ли как дорогого родственника, скорее уж – как нежелательного конкурента. Борьба за власть – она везде одинакова, в том у Перепелкина‑Асотля не было никаких сомнений.
Да, еще одно… Все, что творилось, было для Перепелкина дико, однако это вовсе не было сном, и, следовательно, нужно было с этим жить, жить именно здесь, посреди всего этого кошмара! Иного пути просто не было. И Перепелкин это прекрасно осознавал, хотя всерьез о случившемся пока не задумывался – так, слегка, на большее не было времени, слишком уж круто обходилась с ним здешняя жизнь. Для начала нужно было выживать – что Асотль и делал, а уж потом… А уж потом посмотрим. Молодой десятник, конечно, надеялся приобрести – или выстроить – дом, признаться, надоело уже в казарме. Средств, правда, на это еще не хватало, но ведь… Не последняя же это война – вот как стал рассуждать, а как же, с волками жить – по‑волчьи выть, уж не щебетать канарейкой. Правда, к дому полагалась молодая жена… И вот тут‑то юноша с щемящей грустью вспоминал Ситлаль, любимую… Ныне – чужую жену, выданную за молодого жреца Белого Тескатлипоки – гнусного Тесомока – волею ее отца, правителя Ачитомитля. Такие вот невеселые сложились дела, и Асотль не знал, что со всем этим делать. Предать свою любовь и привести в дом другую он просто не мог. Но и жить бобылем было бы подозрительно: красивый молодой человек, знаменитый воин, десятник, в конце концов, для некоторых – весьма приличная партия, что уж тут говорить.
Такие мысли терзали юношу за пиршественным столом, и веселящийся сотник Есуакатль нет‑нет да и окидывал своего протеже и подчиненного долгим внимательным взглядом. И наконец, улучив момент, отвел в сторону, под массивную крышу портика: сотня Есуакатля пировала во дворце какого‑то жреца или кальпуллека – старосты городского района.
– Дом? – Сотник ухмыльнулся. – Зачем тебе дом, парень? А, понимаю, хочешь женится. Не спеши, ведь в казарме куда веселее! Вот, помнится… Впрочем, как знаешь. Как десятнику, тебе так и так положен дом, правда не очень большой… Я бы даже сказал – маленький. Ты хочешь оставить себе рабов?
– Одного. Остальных хотелось бы продать.
– Помни – хотя бы двоих ты должен пожертвовать храму Уицилопочтли.
Асотль лишь развел руками: должен так должен, что тут скажешь?
– Но я позвал тебя сюда не за этим. – Есуакатль огляделся вокруг и понизил голос. – Я рекомендовал тебя для одного важного дела… Ты мне кажешься для него вполне подходящим.
– Что за дело? – быстро поинтересовался юноша.
– Завтра с утра ты отправишься в Колуакан, охранять наши дары Ачитомитлю. Он примет эти дары… И почувствует нашу силу! Знаешь, что мы пришлем ему?
– Пленников?
– Зачем давать колуа благословенье богов? Вовсе нет. Уши принесенных в жертву! Их много… Проклятый Колуакан! – Сотник сплюнул с неожиданной злобой. – Он стоит над всеми нами, как надменный господин над слугой, и, презрительно выпятив нижнюю губу, цедит приказы.
– Смотрю, ты не слишком‑то расположен к нашим союзникам. – Асотль спрятал усмешку.
Есуакатль угрюмо кивнул:
– Я их ненавижу! Еще юношей, таким, как ты, я участвовал в «войнах цветов». О, колуа тогда были сильны и не стеснялись навязывать нам свою волю! Им нужны были пленники для принесения в жертву, а воевать по‑настоящему ни с кем не хотелось – подлые трусы! И тогда они велели нашему вождю послать в нападение небольшой отряд. Только вместо мечей, дубинок и копий мы были вооружены букетами цветов! Мы все знали, что с нами будет… И гордились этим! Смерть на жертвенном камне – достойная и счастливая участь. Так мы все тогда думали… И я – молодой и глупый. Я уцелел тогда, вырвался, убежал – не очень‑то уважал жрецов. Меня не успели взять в плен – пришлось нашему старому вождю принять нас обратно… Меня и еще нескольких человек из сотни… Знаешь, почему я тебе все это рассказываю? – Резко обернувшись, сотник посмотрел Асотлю прямо в глаза.
– Почему? – усмехнулся юноша.
– Потому что ты тоже не очень‑то уважаешь жрецов! Только не лги… Я давно это заметил… Ты – из простых, такой же, как и я… О, как я ненавидел когда‑то не только жрецов, но и знать, «тех, кто всегда ест этцалли»… А теперь и сам стал таким, как они! Сам! Своей волей! Своим умом! И мне не помогали никакие жрецы и никакие…
Есуакатль, как видно, хотел сказать – «боги», но вовремя опомнился и прикусил язык.
«Те, кто всегда ест этцалли» – так называли знать. Этцалли – лепешка из кукурузной муки с мясом – вкусная и сытная вещь. «Жирные пожиратели лепешек» – так, немного переиначив полуофициальное прозвище, именовал знать Асотль. Потому что сам не был таким. Здесь. Но вот когда‑то в Колуакане…
Нет! Все в прошлом, все – отец, влиятельный, всеми уважаемый жрец благого бога Кецалькоатля, налаженная, относительно безбедная жизнь, привилегированная школа – кальмекак… Транспортная контора, ресторанная сеть, выборы… Все в прошлом, и ничего не вернуть. Сейчас он, Асотль‑Перепелкин, никто… То есть совсем недавно еще был никем, но сейчас… сейчас – уже десятник, для многих – человек уважаемый. И добился этого – сам!
Но Есуакатль, ну дает старый! Фрондер, мать его за ногу, – жрецы ему не нравятся… Асотлю тоже не нравятся… Сотник умен и наблюдателен – это сразу подметил. Да, умен, хоть с виду валенок валенком… Или, как это по‑местному сказать, на языке народов науа? Каменюка каменюкой? Или – тапир тапиром?
Он ненавидит Колуакан, сотник… А ненавидел ли этот город Асотль? Скорее нет, чем да, ведь все‑таки, несмотря ни на что, это был город его юности, его детства, город друзей… И любимой.
Ну, с любимой ясно… А вот друзья – смешной толстяк Тлауи, Уии, сын начальника писцов, неунывающий балагур Сенцок, Шочи… Шочи! Некогда даже толком поговорить со старым другом! Удалось перемолвиться лишь парой слов и все.
– Эй, парень, где бродят твои мысли?
Задумавшись, Асотль и не слушал, что там еще говорил сотник.
– Повторю: тебе надобно встретится со жрецом. Он будет здесь вечером.
– Со жрецом? – недоуменно переспросил юноша. – А при чем здесь жрец?
«Взводный» ухмыльнулся:
– Тут дело в том, какой жрец. Это Куэкальцин Четыре Пера.
– Никогда про такого не слышал!
– И не удивительно, – хмыкнул Есуакатль. – О нем вообще мало кто слышал, этот жрец, знаешь ли, не очень‑то стремится к известности. Есть такой не очень‑то грозный, а, наоборот, довольно веселый бог – Макуилшочитль.
– Знаю, – вспомнив занятия в кальмекаке, улыбнулся Асотль. – «Господин цветов», покровитель пиров и веселья. Весьма симпатичное божество!
– Да‑да, все так думают. Маленький безобидный бог, вовсе не требующий кровавых жертв, у него и храм неприметный, правда красивый, и жрецы – тоже не скажешь, что особенно важные люди… Кроме вот этого – Куэкальцина Четыре Пера. Он – доверенное лицо самого правителя Теночка!
– Так я…
– Да! Сегодня, вот уже сейчас, ты встретишься именно с ним вон там, у колодца. И пусть тебя не введет в заблуждение его простецкий вид. Удачи!

Простецкий – это, пожалуй, было верно подмечено: больше всего жрец Куэкальцин Четыре Пера почему‑то напоминал Асотлю‑Перепелкину Алексея Козлова, известного джазового композитора и саксофониста – «Козла на саксе» – основателя фьюжн‑группы «Арсенал», когда‑то, еще в семидесятые, исполнявшей известные стандарты «Chicago», «Blood, Sweat and Tears» и прочих корифеев джаз‑рока.
Такой же сухой, подвижный, с необычной для индейца черной остроконечной бородкой и небольшими, аккуратно подстриженными усиками. Интеллигент, блин… На плече «интеллигент» держал наполненный чем‑то вместительный мешок из волокон агавы.
Изъяснялся жрец тоже вполне интеллигентно: разницы в словах «ты» и «вы» в этом древнем языке не было, одни лишь интонации, и – интонационно, неуловимо – все же чувствовалось, что жрец обращался на «вы»: не меня ли вы ждете, молодой человек? Да, я Куэкальцин Четыре Пера, так меня называют. Давайте, если вы не против, немного пройдемся по саду, здесь, у дворца, как‑то уж слишком людно…
Асотль пожал плечами: почему бы не пройтись? Он хотел было спросить: почему у уважаемого жреца такое прозвище, Четыре Пера, от головного убора? Но никаких перьев в черной шевелюре Куэкальцина что‑то видно не было. Детская кличка? Наверняка над таким «интеллигентом» издевались все, кому не лень.
– Какая прекрасная погода, как солнце светит – смотрите, прямо отражается в озере, словно в зеркале… Красота! А какие здесь цветы… Поверьте, молодой человек, в нашем храме Макуилшочитля вы непременно отыщете не менее красивые… Теперь о деле.
Юноша вздрогнул – слишком уж резок был переход.
– Слушайте внимательно и не перебивайте. Завтра, сразу после полудня, вы встретитесь в Колуакане, у храма Мецтли, с одним человеком. Он скажет вам: «Какое чудесное сегодня солнце». Вы ответите: «Как видно, ему хватило сердец» – и передадите вот это. – Жрец кивнул на мешок. – Чтобы удовлетворить ваше возможное любопытство, скажу – там бобы какао.
– Весь мешок?! – непритворно ахнул Асотль.
Еще бы – по своей ценности это было сопоставимо, скажем, с тремя‑четырьмя «Линкольнами» или даже того более.
– Да, весь мешок, – терпеливо повторил «интеллигент». – В обмен возьмете то, что он вам даст, если даст, или передадите на словах то, что скажет. И, прошу вас, запомните все слово в слово.
– Запомню. – Молодой человек улыбнулся. – Плевое дело. Всего‑то?
– Да. Только помните, в случае малейшей опасности вы примете любой удар на себя. Тот человек должен остаться вне всяких подозрений. От кого будет исходить опасность и в какой форме, я вам, к сожалению, сказать не могу. Подозревайте всех. И, прошу вас, будьте очень осторожным.
– Всенепременнейше буду, любезнейший господин жрец, – приложив руку к сердцу, уверил Асотль, едва не удержавшись, чтобы не рассмеяться в голос – больно уж забавной казалась ему ситуация. Ну надо же – шпионы! Штирлиц, блин, и Мюллер! «Юстас» «Алексу».
Жрец тоже улыбнулся, милый и приятный во всех отношениях человек, этакий вполне чеховский или даже бунинский персонаж, неизвестно, каким ветром занесенный в эти погрязшие в крови и жестокости края. И все же интересно, почему у него такое прозвище?
– Очень, очень рад был познакомиться! – Прощаясь, Асотль едва не протянул руку, хотя обычай этот вовсе не был в ходу у индейцев. Вовремя спохватившись, слегка поклонился.
– Мне кажется, кто‑то на нас смотрит, – тихо произнес жрец. – Вон там, слева, не замечаете?
Молодой человек резко обернулся, и в самом деле заметив чье‑то присутствие… Там, за кустами…
Ребенок! Мальчишка лет восьми, маленький, дрожащий от страха. Так, дрожа всем худым смуглым телом, он и пошел на зов жреца.
– Иди, иди сюда, мальчик. Вот, возьми! – Жрец неожиданно вытащил из мешка целую пясть бобов и протянул мальчику. – Бери, бери, не стесняйся!
Асотль недоверчиво качнул головой: вот так щедрая душа!
Одновременно с этим Куэкальцин вытащил спрятанное под плащом перышко… Изумрудно‑зеленое оперенье кецаля само по себе – драгоценность. Неужели тоже подарит?
Нет, не подарил. Вытащил и тут же убрал, едва заостренное, как для письма, перышко коснулось узенькой детской ладошки.
И улыбнулся:
– Теперь уходи, мальчик. Не надо благодарить – все люди должны по мере возможности помогать друг другу.
Асотль не удержался, хмыкнул: добряк‑с. Однако, как выражается, гад! Красиво излагает, собака, уж никак не скажешь, что дикий ацтек.
Ребенок ушел, скрылся за воротами сада.
– Пойдите за ним, десятник, – с неожиданной жесткостью вдруг приказал жрец. – Верните бобы – не стоит разбрасываться ценностями.
– Вернуть? – Юноша недопонял. – То есть как – отобрать?
Жрец усмехнулся:
– Зачем отбирать у мертвеца?
– У какого мертвеца?
– Да идите же вы, наконец, идите!
Асотль уже понял, что увидит, – все‑таки не дурак. Несчастный мальчишка не успел далеко уйти – раскинув руки, он лежал в пыли на дороге, мертвые глаза были широко распахнуты, на узком смугло‑красном лице застыло выражение ужаса и внезапной боли.
Оглянувшись – улица казалась пустынной, – юноша наклонился и, проворно подобрав рассыпавшиеся в пыли зерна, быстро вернулся обратно.
Жрец все с той же интеллигентной улыбкой ждал его у колодца:
– Что же вы не спросили о моем прозвище?
Асотль молчал.
– Вот первое перо – его действие вы только что наблюдали. – Куэкальцин говорил бесстрастно, без всяких эмоций, словно это не он по какой‑то странной прихоти только что убил ребенка. Впрочем, здесь была своя система ценностей, в которой человеческая жизнь значила столь же мало, что и жизнь какой‑нибудь надоедливой мухи.
– Второе перо пропитано другим ядом, – с едва уловимой улыбкой продолжал жрец. – От него умирают не столь рано, скажем, во сне. От третьего пера – в судорогах, от четвертого же – долго и в страшных мучениях. Спросите, зачем я вам все это говорю? Зачем лишил жизни мальчика?
– Спрошу.
– Затем, чтобы вы знали – с вами не шутят. И, в случае чего, спрос будет строгий. Однако и награда, уверяю, не заставит себя ждать.
Асотль молча сглотнул слюну.
– Рад, что вы все поняли правильно, – светски улыбнулся жрец. – Желаю удачи. Да помогут вам великие боги.

Асотль знал, где располагался храм лунной богини Мецтли, еще бы, все‑таки Колуакан был его родным городом. В парадно‑боевой раскраске, в украшенном драгоценными перьями плаще, юноша вовсе не опасался, что его хоть кто‑нибудь узнает на парадной церемонии в храме Тескатлипоки. Да и не на таких уж важных ролях он был, чтобы его рассматривать, подумаешь – один из охраны.
И совсем по‑другому нужно было бы выглядеть сейчас, сразу после полудня, в указанное жестоким жрецом Куэкальцином Четыре Пера время. Как можно более незаметным! Не привлекать к себе внимание.
Воспользовавшись суматохой, молодой человек быстро переоделся – скинул с себя плащ, надел набедренную повязку попроще, приспособил на спину плетеный короб, надвинув на самый лоб придерживающий его широкий ремень с густой бахромой, отлично скрывающей лицо. Заодно нашлось, и куда положить мешок с бобами какао.
Обрядившись таким образом, юноша незаметно выскользнул с обширного двора, предоставленного в распоряжение многолюдного посольства ацтеков, и, не оглядываясь по сторонам, самой деловитой походкой направился к озеру – там, неподалеку от городского рынка, и располагался увитый лианами и цветами невысокий храм богини луны.
Асотль шел, насвистывая, как делали многие носильщики и почтека, правда, свистел он мелодию из старинного фильма «Серенада солнечной долины». Ту, под которую герои катались на лыжах. Впрочем, кажется, они там почти все время катались. В общем – Гленн Миллер.
Усевшись на лавочку под цветущим кустом шиповника, совсем рядом с храмом, молодой человек снял корзину и, с видом скучающего бездельника посматривая по сторонам, принялся ждать… гм‑гм… Как бы его назвать‑то? Резидента? Шпиона? Во жизнь пошла. Не жизнь, а просто какие‑то «Семнадцать мгновений весны»!
Нужный человек все никак не появлялся, по всей видимости не отличаясь пунктуальностью: примерно около часа, в течение которого Асотль тупо сидел на скамейке, время от времени наклоняясь понюхать цветы, никого, даже отдаленно похожего на резидента, не появилось. Ну не считать же таковыми заглянувшую было в сей укромный уголок – и тут же ретировавшуюся – влюбленную парочку или играющих в прятки детишек.
Молодой человек совсем уже отчаялся, даже, встав, поднял с земли короб, собираясь уйти, как вдруг…
Как вдруг услыхал донесшийся неизвестно откуда приглушенный насмешливый голос:
– Какое чудесное сегодня солнце.
– Поистине, ему хватило сердец!
Асотль тщетно искал глазами говорящего.
– Что ты крутишь головой, уважаемый? Поднимайся сюда, в храм.
Да, голос звучал сверху, с террасы, куда по узенькой лестнице не замедлил подняться юноша, очутившись в сумрачных недрах храма.
– Рад, что хоть кто‑то наконец пришел. – Из‑за массивной, поддерживающей потолок храма плиты, густо изукрашенной узорами, изображавшими с детства милые сердцу каждого здешнего жителя картины – сцены жертвоприношений и пыток, вышел высокий человек в сером, закрывающем ноги плаще и тунике, с вытянутым, когда‑то весьма красивым лицом, ныне изборожденном морщинами.
О, боги!
Асотль едва удержался от крика. Зато резидент с некоторым удивлением хлопнул его по плечу:
– Ого! Да мы с тобой, кажется, уже виделись, парень!
Купец! Тот самый почтека, что помог тогда с лодкой.
– Рад, что ты выбрался. Тебя ведь тут искали… Правда, тайно, но нет такого секрета, что рано или поздно не стал бы известен всем. А ты смелый человек! Явился…
– Наглость – второе счастье.
– Интересная мысль. – Почтека неожиданно нахмурил брови. – И все‑таки это не очень‑то хорошо, что именно тебя послали, – риск, ничем не оправданный риск. Что, другого нельзя было?
– Выходит, нельзя, – сдержанно отозвался Асотль.
– Ладно, ладно, не обижайся, – улыбнулся купец. – Принес что нужно?
– Да, вот. – Юноша вытащил из корзины мешок.
– Ну, слава богам, наконец‑то! Нет, я не о себе… Слишком уж много средств уходит на подкуп… Этому дай, того угости – а все не бесплатно, мой юный друг, далеко не бесплатно.
– Я понимаю.
– А теперь запомни следующее. – Почтека вмиг стал чрезвычайно серьезным, даже представить себе нельзя было, что этот человек только что улыбался. – Вне всяких сомнений, владыка Ачитомитль согласится на нашу свободную торговлю в Колуакане, признает и другие требования. Но для этого нужно будет сделать богиней его дочь! Богиней ацтеков!
– Богиней?! – Асотль едва не упал. – Осмелюсь уточнить, о какой именно дочери правителя идет речь?
– А какая разница? – вполне резонно переспросил резидент. – У владыки три дочери, которую из них он выберет – загадка.
– Хм… – Скрывая охватившее его волнение, молодой человек громко шмыгнул носом. – Хотел бы я посмотреть, как это получится – сделать из девчонки богиню?
– Сделают, ты не сомневайся, – глухо засмеялся купец. – Не наша это забота. Главное – в точности передай мои слова… ацтек! Как видишь, я в тебе не ошибся. Прощай, может, еще и свидимся.
– До свидания…
Асотль возвращался обратно, как пьяный. Как человек, в крови которого веселилось три… нет, даже четыре, даже пять кроликов! Только что не шатался, но и до этого уже недалеко было, настолько потрясло его сообщенное почтека известие.
Владыка Колуакана Ачитомитль желает сделать одну из своих дочерей богиней ацтеков. Что это значит? А это значит – ее могут сделать жрицей самого почитаемого ацтекского бога – Уицилопочтли. Интересно, на которую из дочерей падет выбор вождя? Хорошо бы на…
Нет, нет, не обязательно, что это будет так уж и здорово, ведь Уицилопочтли – Голубая ипостась Тескатлипоки – жестокий и кровожадный бог воинов. Жестокий и кровожадный… Впрочем, все местные божки и богини голубиной кротостью не отличались, все до ужаса обожали кушать живые людские сердца да пить кровушку. Все… кроме, пожалуй, Кецалькоатля… Интересно, не врал приемный отец – действительно ли сам Кецалькоатль говорил, что богам не нужны жертвы, достаточно лишь запаха цветов? Хорошо бы!
Ситлаль… Интересно, как там она? Помнит ли еще своего смешного поклонника? Да, тот Асотль, каким он был еще недавно, теперь казался самому себе смешным. Эх, Ситлаль, Ситлаль, Звездочка – теперь уж она, наверное, жена жреца Тесомока. Гнусного задаваки Тесомока, гордеца Тесомока, ублюдка Тесомока, несомненно, причастного к убийству – да‑да, убийству – его приемного отца!
Нужно установить истину… Осторожно, пока еще он, Асотль, здесь, пока еще есть время. Кстати, Шочи, он ведь что‑то об этом знает… Да, но все, что знал, он уже давно сказал. Поговорить со жрецами, бывшими подручными отца, жреца Кецалькоатля? Опасно. Чрезвычайно опасно. Да и скажут ли они хоть что‑нибудь? Маловероятно. Не пытать же их, в конце‑то концов… Хотя почему бы и не пытать? А потому, остолоп, – именно таким словом в сердцах обозвал себя юноша, – что тогда ты сам станешь таким же, как все эти гнусные садомазохисты‑жрецы!
Нет, надо не быть таким, как они. Незачем! Быть другим, оставаясь самим собою… И что‑нибудь предпринять… Ситлаль! Звездочка. Узнать хотя бы о ней.

Глава 15
Как старая любовь вспыхнула с новой силой
Июль 1324 г. Колуакан 

Самое ужасное, Мишель, самое ужасное из всего, что я сделал, что я хладнокровно задумал и уже стал осуществлять…
Франсуа Мориак. «Агнец»

Посольство ацтеков должно было пробыть в Колуакане еще два дня, и это время Асотль желал бы потратить исключительно на себя – отыскать Звездочку. Не может быть, чтобы девушка забыла его, не столь уж много времени прошло с момента его побега. Наверняка Ситлаль сказали, что Асотля принесли в жертву, да, быть может, она и сама наблюдала этот обряд… Хотя нет, вряд ли смогла бы.
Ситлаль, Ситлаль…
Молодой человек решил выследить девушку и поговорить с ней. Конечно же, в покоях правителя сделать это было невозможно, дворец находился под неотлучной охраной «воинов‑ягуаров», так, что без ведома начальника стражи туда не проникла бы и мышь. Значит, нужно было искать иные пути, а это было трудно: Асотль уже успел навести некоторые справки и знал: младшая дочь правителя Ачитомитля никуда из дворца не выходит. Никуда не выходит… Значит, тогда что же – надменный Тесомок получил от ворот поворот? А так и получается, как еще рассудить? Это радовало, огорчало другое – любимая вела теперь жизнь затворницы, и было нетрудно догадаться, чем все это закончится – конечно же, посвящением в жрицы какого‑нибудь храма.
Да! А еще, если верить шпиону‑почтеке, правитель Ачитомитль хочет, чтобы кто‑то из его дочерей стал богиней ацтеков! Не о Ситлаль ли идет речь? Очень может быть, что именно о ней!
Любимая Звездочка – живая богиня ацтеков, верховная жрица Уицилопочтли – только представить себе! Здорово. Хотя, с другой стороны, ничего хорошего: кто же позволит простому смертному, какому‑то десятнику, даже приблизиться к богоподобному существу? А впрочем, что сейчас грустить – все это еще вилами по воде писано. Не о будущем – возможном ли, нет ли – надо сейчас думать, а о настоящем. Как встретиться? Проникнуть во дворец? Невозможно… Но за пределы дворца девушка не выходит… Значит, все‑таки нужно проникнуть, разработать какой‑то хитроумный план. Рассудив таким образом, Асотль не стал откладывать дело в долгий ящик и почти сразу после встречи с почтека приступил к действиям.
Дворец правителя Ачитомитля располагался в центре города, почти напротив комплекса храмов, позади которого, на берегу озера, раскинулся рынок. От дворца к рынку вела широкая мощеная улица, усаженная по сторонам деревьями и цветами. Кроме этого, имелся и другой, более удобный и короткий путь – по неширокой тропе, змеящейся между храмов. Там, перед самым рынком, молодой человек и расположился, старательно изображая из себя простоватого крестьянского парня, явившегося в столицу с караваном из ближайшей деревни.
– Много фруктов доставили мы, а еще маис, тыквы, – охотно пояснял Асотль продавцам кукурузных лепешек. – Теперь вот есть время – думаю, может, посмотреть город?
Торговцы смеялись:
– Посмотри, посмотри. Только не заблудись, тыква!
Хитрый юноша расспросил своих собеседников и о дворце, и о храмах, и о правителе, узнав таким образом последние ходившие среди простонародья сплетни. Увы, ничего нового. Зато выяснил, что к столу правителя ежедневно доставляют свежую рыбу. Мясо, овощи.
– Во‑он, видишь – рыбники. – Один из торговцев показал пальцем на толпившихся у причала людей с большими корзинами. – Сейчас вот дождутся улова и понесут во дворец.
– Что, сразу все?
– Да нет же! Только избранные дворцовым распорядителем. Те, у которых в волосах синие ленты.
– А‑а‑а! Что, прямо на кухню понесут?
– Экий ты деревенщина! Кто ж их туда пустит? Выгрузят все на заднем дворе.
– На заднем…
Почесав за ухом, Асотль поблагодарил «господ торговцев» и подался к рыбникам. Устроился на песочке у самой воды – там многие так сидели – и, расслабленно вытянув ноги, слушал.
Один из рыбников, кругленький толстячок с синей повязкой на лбу, что‑то громко рассказывал, отчаянно жестикулируя и брызгая слюной. Даже иногда подпрыгивал, смешно взмахивая руками, словно толстая, пытающаяся взлететь высоко в небо индюшка. Слушатели реагировали на рассказ неадекватно, по большей части смеялись и обидно шутили:
– Ага, как же! Пустили тебя во дворец, ври больше.
– Клянусь Тлалоком! Пусть мне век не будет влаги.
– Ну‑ну, Тескилатль, – с хохотом подначивали торговцы. – И как же тебя там, во дворце, встречали? Небось усыпали все аллеи цветами? Ай, кто к нам пришел, многоуважаемейший Тескилатль‑рыбник, надежда и опора трона!
– Да ну вас, – вконец разобиделся толстячок. – Рассказываешь вам, как дело было, а вы… Ну, не во дворец меня позвали, только на кухню… Но я там долго сидел, ждал, когда освободят корзину, разговаривал.
– Небось обсуждал важные государственные дела?
– А‑а‑а. – Махнув рукой, разобиженный Тескилатль сердито отошел в сторону… Туда, где сидел на песке молодой ацтекский воин, правда, одетый сейчас как деревенщина – узкая набедренная повязка из волокон агавы, дешевенькие браслеты, бусы – и все.
– Уважаемый, – осклабив рот, словно радиатор «двадцать первой» «Волги», Асотль был тут как тут. – Не скажешь ли, как пройти ко дворцу? Я‑то сам из деревни, вот, привез тыквы и теперь…
– Понятно, понятно, – хмыкнул торговец. – Посмотришь на дворец издали, а потом у себя в деревне будешь рассказывать, как пил шоколатль с правителем!
Вот уж чья бы корова мычала!
Подавив усмешку, Асотль улыбнулся еще шире, насколько это вообще было возможно:
– Так какой же рассказчик да не приврет? Только самый глупый.
– Хо?! – Рыбник снова усмехнулся и взглянул на собеседника уже с куда большей симпатией. – Это что же, у вас в деревне поговорка такая?
– Да, – охотно подтвердил юноша. – Так у нас говорят.
– Хорошо говорят. – Мельком обернувшись на своих сотоварищей, толстячок одобрительно тряхнул головой. – По‑крайней мере, думаю, что не глупо.
– В нашей деревне дураков нет! – Асотль подбоченился. – Вижу, повезло мне – ты человек знающий.
– Да уж, не из последних!
– Не расскажешь ли, что там во дворце обычно делается? А то будут в деревне спрашивать…
– Понимаю. – Рыбник покровительственно похлопал парня по плечу и уселся на песок рядом. – Сам когда‑то такой был. Ну что ж, покуда лодки еще не причалили – время есть. Так и быть, расскажу, слушай.
Они проговорили, наверное, минут сорок; то есть говорил‑то, собственно, Тескилатль, а его собеседник внимательно слушал, время от времени направляя беседу умело поставленными вопросами. Так вот и вызнал, что нужно, более того, неожиданно для себя узнал важную, очень важную новость: оказывается, он был прав в своих подозрениях – младшая дочка правителя вот‑вот собирается стать жрицей в озерном храме Чальчиуитликуэ, уважаемой и грозной богини воды, именно поэтому эта знатная девушка почти каждый вечер посещает храм. Конечно же, под охраной.
Храм Чальчиуитликуэ!
Асотль хорошо знал, где это. Дабы не вызывать лишних подозрений, молодой человек дождался, когда рыбник, подобрав свою корзину, проворно побежит к причалу, и, насвистывая, зашагал к озеру.
Приближался первый день девятого месяца года, день племенного бога ацтеков Уицилопочтли, а также день поминовения всех умерших детей – «маленький праздник мертвецов», праздник, весьма почитаемый в Колуакане, в этот день традиционно приносили в жертву детей, и в особенности – грозной и властной богине Чальчиуитликуэ! Девять мальчиков и девять девочек требовала она себе ежемесячно, и многие родители считали за великое счастье принести в жертву богине своего ребенка. Так говорили. По теперешнему мнению Асотля – врали с подачи жрецов.
И тем не менее Чальчиуитликуэ считалась весьма почитаемой богиней, жрицы ее пользовались повсеместным уважением и почетом. Не самое плохое место даже для дочки правителя!
К предстоящему празднику, конечно же, нужно было готовиться. Украсить храм, повторить, отрепетировать хвалебные гимны и танцы, приготовить и осмотреть намеченных в жертву детей, чтобы не подсунули каких‑нибудь кривых да горбатых, чтобы все они были приятны великой богине.
Да, еще нужны были цветы – к любому празднику нужны были цветы, их любили, можно даже сказать обожали, все боги – ах, если бы цветами все и ограничивалось.
Жрец Куэкальцин дал Асотлю на задание с десяток бобов и полых птичьих косточек, наполненных золотым песком, – все это играло роль денег, и юноша с удовольствием потратил их на рынке, по пути к озерному храму. Во‑первых, приобрел краску для лица и тела – ярко‑желтую и изумрудно‑зеленую, продавец поклялся, что в этом сезоне именно в эти цвета все и красились; кроме того, присмотрел новую набедренную повязку из чистейшего хлопка – нарядную, украшенную узорчатой вышивкой и, конечно же, далеко не дешевую. Хотелось выглядеть посолиднее, дабы не вызвать излишних подозрений у служителей культа. Костюм довершили пара изящных браслетов и широкое ожерелье из ракушек, весьма популярное среди молодежи.
Обрядившись таким образом, Асотль счел подготовку законченной… Однако тут же передумал и, вернувшись, купил еще резной посох – тяжелую деревянную палку: для вящей солидности, ну и в качестве оружия, не мог же мирный торговец цветами таскать с собой макуавитль или копье?
Храм Чальчиуитликуэ, приземистый, сложенный из черных базальтовых плит, был выстроен на самом берегу озера. Часть храма – терраса с жутким изображением богини и жертвенником – выдавалась в озеро наподобие мыса. Именно в озеро жрицы бросали вырванные сердца пленников, именно там топили детей.
Асотль даже застыл, запрокинув голову, – показалось, будто грозная богиня неодобрительно покосилась на незваного гостя.
– Эй, что тебе тут надо, парень?
Юноша вздрогнул: выглядывая из храма, к нему обращалась страшная морщинистая старуха, впрочем довольно еще мускулистая. Полуголая, с отвислыми грудями и огромным горбатым носом, она казалась омерзительной фурией, владычицей царства мертвых. Именно она, как почему‑то подумалось Асотлю, пытала и казнила несчастных детей – такой уж у старухи был вид, ничего не попишешь, впечатления доброй бабушки она вовсе не производила.
– Здравствуй, уважаемая. – Молодой человек вежливо поклонился.
– Чего тебе здесь надо? – снова повторила жрица.
– Я – скромный торговец цветами. Скоро праздник, и я подумал…
– Нам не нужны цветы! – Фурия раздраженно оскалилась.
Асотль же, наоборот, улыбнулся:
– Жаль. А я‑то думал пожертвовать свои цветы храму.
– Лучше бы ты пожертвовал деток! – Старуха потерла руки и неожиданно взглянула на юношу куда более благосклонно. – Пожертвовать, говоришь? И что у тебя за цветы?
– На любой вкус, моя госпожа, самые разные.
– Ладно. – На лице жрицы мелькнуло наконец что‑то похожее на улыбку – по крайней мере, молодой человек истолковал страшный оскал именно так. – Приноси цветы завтра, с утра…
– Мне бы хотелось зайти в храм…
– Теперь уж только в праздник!
– …дабы посмотреть, сколько и каких понадобится цветов, ведь украшение храма – это очень важное дело, верно?
– Проваливай, опоздал!
– Гм… Но Ситлаль, дочь правителя, говорила мне…
– А! Так тебя она прислала?
– Она.
– Так бы сразу и сказал. – Старуха посмотрела на юношу с некоторым удивлением и махнула рукой: – Заходи. Только не вздумай мешать, смотри молча.
Как будто здесь было кому мешать! Огромный, вытянутый в ширину храм внутри казался пустым и гулким. Попадавшие сквозь верхнюю галерею солнечные лучи выхватывали из полутьмы великолепные фрески, исполненные явно талантливым мастером и сверкающие яркими красками – изумрудно‑зеленой, сияющее‑голубой, карминно‑красной, оранжевой, солнечно‑желтой. Поистине, это были не росписи – чудо, им бы место где‑нибудь в Эрмитаже или Лувре… Восхищенно замерев на месте, Асотль не мог оторвать глаз… Правда, потом сплюнул – фрески изображали обычные местные мерзости, которые, конечно, тут мерзостями не считали, а, совершенно наоборот, искренне полагали самым богоугодным делом. Все как всегда: вот жрица в высоком головном уборе из разноцветных перьев, вот – танцующие девушки, вот – жрец с ножом, а вот – распростертая на жертвеннике девушка с вырванным сердцем. Вот целая гора сердец, вот рекой льется кровь, вот сбрасывают в воду детей, вот с кого‑то сдирают кожу…
Честное слово – лучше бы порнушку какую‑нибудь изобразили, веселей было бы смотреть.
Раздраженно поведя плечом, молодой человек прошел в главную залу, портиком выходившую на террасу с жертвенником и каменной статуей грозной богини. Симпатичные молодые жрицы подметали базальтовый пол, старухи – похоже, она и играла в храме главную роль – нигде видно не было.
– Как думаете, вдоль этой плиты лучше какие цветы разместить? Синие или голубые?
– Лучше желтые, – оторвавшись своего занятия, улыбнулась одна их жриц. – Синие и голубые, конечно, красиво, но только не здесь, в полутьме… Здесь только яркие – желтые, оранжевые. А синие будут уместны на террасе.
– Нет, на террасе тоже желтые надо, а вот по краям, у жертвенников, пойдут и голубые.
– Да не пойдут туда голубые, подруга! Там же кровь, вот и нужно красные, не так будет заметно.
– И верно.
А эти молодые жрицы, оказывается, вовсе не прочь поболтать! И весьма недурны собой, весьма недурны… Обычные такие девчонки, еще выбить бы им из голов всякую дурь. Интересно, как они не боятся свою главную фурию?
– Э… главная жрица разрешила мне осмотреть весь храм.
– Да мы уж поняли. Старуха нам говорила. И наказывала – чтоб никаких вольностей!
Хм… интересно, о каких таких вольностях идет речь? И… старуха? Ха… Так вот как ее здесь называют. И, похоже, боятся… Еще бы. Наказывала… Так что, нет ее? Ушла?
– А что ваша старуха… Мне бы ее кое о чем спросить, посоветоваться…
Девчонки переглянулись, фыркнули:
– Тогда придется до вечера ждать. Жрица Иснешли ушла во дворец.
– Во дворец?!
– Да, именно туда. Она всегда это всем говорит, чтоб знали.
– Хм. – Асотль улыбнулся девчонкам. – И зачем она туда ходит?
– Известно зачем. За дочкой правителя.
– Вот как?
– Та отказалась выходить замуж по воле отца… И тот предложил ей стать жрицей в нашем храме. Это большая честь и ответственность!
– Да я понимаю… А как же старая Иснешли?
– Она – хранительница богов и останется на своем месте. Главной жрицы у нас пока нет… Прежняя утопилась.
Утопилась… Вот весело! Хотя от таких фресок… Ага, значит, Ситлаль просто собирается занять вакантное место. Или – точней – ею это место хотят заткнуть, бросить, так сказать, на прорыв.
И что же, Звездочке тоже придется ублажать страшную озерную богиню, приносить ей в жертву детей… Брр!!! Сможет ли Ситлаль вырвать сердце? А эти девушки?
– А вы уже сами приносите жертвы?
– Нет. Эта великая честь доступна только хранительнице…
Ну, слава те…
– …и будет доступна главной жрице.
Брр!!!
Бедная, бедная Звездочка. Что же, ее все это прельщает – жертвы, кровь, вырванные сердца… И вопли терзаемых на жертвеннике детей не будут сниться по ночам?
Впрочем, здесь это никого не смущает. Ужасная, людоедская вера! Вот бы ее изменить… Это ведь можно сделать, можно – достаточно лишь вспомнить слова Кецалькоатля, одного из самых чтимых здешних богов, о том, что вовсе не нужно кровавых жертв, вполне достаточно цветов. Цветов…
Цветов здесь много.
– И что, уважаемые, сегодня вечером здесь будет будущая главная жрица?
– Да, будет. Будет готовиться к празднику вместе с нами! О, это великая честь – танцевать с ней.
– Танцевать?
– Да. Наш танец во славу великой Чальчиуитликуэ будет длиться почти целый день. Это важное и ответственное дело.
Кто бы спорил!
– Так что поспеши, цветочник, вряд ли Иснешли позволит тебе полюбоваться на танец до праздника.
– А очень бы хотелось. Нет, в самом деле – очень. Так вы прямо здесь сегодня танцевать будете, на этой террасе?
– На террасе – в праздник. А сегодня – в главной зале.
В главной зале.
Там и затаился юноша, предварительно простившись со жрицами. Затаился не просто так, предусмотрел и пути отхода – выскользнуть незаметно запросто можно было через храмовый сад, ну, а если уж очень прижмет, прямо через террасу: разбежаться да нырнуть в озеро, исчезнуть в туче брызг – поди догони. Ну, это, конечно, на самый крайний случай, Асотль надеялся, что до подобного не дойдет, все ж таки хотелось бы без помех поговорить со Звездочкой. Выбрать момент… Когда окончится танец…
Узнает ли она его? Поверит ли в спасение?
Кто знает…
Вообще, вся эта попытка сильно отдавала авантюрой… Но Асотль иначе не мог, ведь сердцу не прикажешь.
Ситлаль…
Хотя бы взглянуть на нее одним глазком!

Молодой человек спрятался в большом жертвенном сосуде, затаился, чувствуя себя в относительной безопасности, – вырубленные из красноватого песчаника огромные, в рост человека сосуды находились в глубине храма, за статуями различных ипостасей богини, в полутьме… Откуда, тем не менее, неплохо просматривалась главная зала и даже терраса.
Затаившись, Асотль терпеливо ждал.
Авантюрист – что тут скажешь?
Чу! Вот у входа храм послышался чей‑то грубый голос. Явилась старая жрица? Не рано ли?
По главной зале пробежали девушки… Снова грубый голос. Повелительный, наглый… И – странно знакомый.
Юноша затаил дыхание – лишь слушал голоса.
– Привели детей!
– Уже? Так рано.
– Не вернулась еще Иснешли?
– Кажется, нет. Но должна вот‑вот вернуться.
– И что мы с этими детьми будем делать? Их ведь нужно кормить… А до праздника еще целых три дня.
– Иснешли знает, что делать.
– Так пусть она и примет детей.
– Жрец Тлалока не может ждать.
– Жрец Тлалока? С чего бы это они делятся с нами детьми?
– С того, что в следующий праздник мы поделимся с ними девушками. Ведь так договаривались.
– Ладно, пусть все решит Иснешли.
– Так что, принять этих детей?
– Принять. Пусть пока отведут их во внутренний дворик, раз уж жрец так торопится.
– А, это тот самый жрец, что приходил в прошлый раз? Такой высокий, сильный.
– Только вот лицо у него…
– Ничего. Для мужчины, тем более жреца, лицо вовсе неважно. Так что, уже отвели детей? Что? Какой еще скандал? Что они там себе возомнили, эти жрецы Тлалока? Сейчас спущусь…
Снова шаги. Легонькие, прямо рядом с жертвенными сосудами… Простучали и стихли. А где‑то на улице слышались отдаленные голоса. Похоже, ругались…
Так!
А это что еще? Чьи‑то торопливые крадущиеся шаги! Сопение… Какой‑то шум… Вот все стихло.
И снова голос одной из молодых жриц:
– Никто не видел жреца Тлалока? Он не приходил сюда?
– Нет. Сказали, что уже ушел.
– Ловко! Отделался от своей ноши. И даже не поговорил с Иснешли!
– Идут! Идут!
– Кто идет? Что ты так кричишь, Уатлиэ?
– Иснешли возвращается. И в паланкине несут дочь правителя. Какой красивый паланкин! И носильщики…
– Те же, что были в прошлый раз?
– Не знаю. Наверное, те же.
– Тише вы! Ишь разговорились. Вот расскажу все старухе.
– Попробуй только – не оберешься зла!
– Ладно вам ссориться! Мы же все‑таки жрицы.
И снова все стихло. На миг. А со двора донесся хриплый голос Иснешли. И ощутимо гулко ухнул бубен. Мяукнула флейта.
Асотль осторожно приподнял голову, увидев, как у самой террасы, вытянув руки к озеру, застыли упавшие на колени девушки‑жрицы, всю одежду которых составляли ожерелья из озерных ракушек, драгоценные браслеты и тонкие золотые цепочки на стройных бедрах.
Старшая жрица Иснешли, поведя орлиным носом, ухмыльнулась и махнула рукой – и тотчас же, повинуясь ее знаку, музыканты заиграли гимн, а девушки‑жрицы запели пронзительно чистыми, почти что детскими голосами.
Их песнь славила великую и грозную Чальчиуитликуэ, богиню воды, без которой не было бы жизни на этой земле. Такую богиню следовало уважать, выказывая всяческое почтение, что и делали сейчас юные жрицы, в первых рядах которых Асотль наконец увидал и Ситлаль.
Ситлаль!
Обнаженная, девушка казалась чрезмерно худой, словно бы ее морили голодом, черты прекрасного лица заострились, на спине явственно проступали лопатки, талия стала еще тоньше, чем была, так что казалось, Звездочка вот‑вот переломится. Особенно когда нагибалась, в ритме музыки плавно поводя поднятыми кверху руками.
Ситлаль! Звездочка.
Асотля охватило вдруг ни с чем несравнимое чувство, смесь нежности, жалости и нерастраченной давней любви.
Звездочка! Она была тут, рядом, плясала танец великой богини, пела… Вот, кружась, пробежала совсем близко – если бы Асотль мог, он бы сейчас дотронулся до любимой…
А музыканты играли, били в свои барабаны, дули в глиняные флейты, и стройные голоса девушек поднимались высоко‑высоко в небо.
И вдруг все затихло. Словно оборвалась струна, музыка – вот она была и нет. И так же резко прекратилась песня. Девушки склонились, обхватив себя руками за плечи, застыли недвижными статуями.
– И вот в этот момент младшие жрицы введут в храм детей, – гулко проговорила Иснешли.
В глазах старухи мелькнул презрительный огонек, едва только взгляд ее упал на побледневшее лицо Звездочки. Хранительница богини, однако, ничего не произнесла вслух, оставляя свое мнение при себе – кому же хочется ссориться с могущественным вождем колуа?
Девушки плясали еще долго, пели гимны, кружились и закончили, лишь когда начало темнеть. Асотль усмехнулся в своем убежище – ему‑то наступающая темнота была как раз на руку, лишь бы удалось поговорить с Ситлаль… или хотя бы увидеться.
Как назло, противная старуха маячила около жриц, ни на минуту не выпуская уставших девчонок из виду.
– Мы все вспотели, – почтительно поклонившись Иснешли, негромко произнесла одна из девушек, похоже, та самая, что распоряжалась в отсутствие старшей жрицы. – Неплохо было бы искупаться в священных водах.
– Что?! – возмущенно крякнула фурия, отвислые груди ее качнулись, сильная мускулистая рука дернулась – ударить нахалку по лицу…
– Да, искупаться было бы здорово. – Губы Ситлаль тронула мягкая улыбка. – Конечно. Идемте, сестры. Думаю, великой богине это будет приятно – ведь мы будем славить ее песнями.
Иснешли ничего не сказала – не посмела сказать, еще бы – попробуй‑ка подними руку на дочку вождя! Мало не покажется, будь ты хоть сама богиня Чальчиуитликуэ.
К явному удовольствию затаившегося в жертвенном сосуде юноши, юные жрицы, возглавляемые дочкой вождя Ачитомитля, с радостным смехом бросились к озеру. Нет, не прыгнули с разбега в воду с террасы – спустились по боковой лестнице, ведущей прямо к воде. Тихо набегала на берег теплая ласковая волна. В синем, быстро темнеющем небе девушек приветствовали луна и звезды.
Что‑то пробурчав, старая фурия раздраженно плюнула и направилась в сад или во внутренний дворик. Наверное, помучить несчастных, предназначенных в жертву детей.
Дождавшись, когда затихнут шаги, Асотль, не теряя больше времени, покинул свое убежище, выбежал на террасу и…
Нос к носу столкнулся с выпрыгнувшим из в точности такого же жертвенного сосуда наглецом – судя по всему, сильным молодым парнем в высоком головном уборе жреца.
Оба стояли друг против друга в призрачном свете быстро уходящего дня. Их взгляды встретились. И тот и другой вздрогнули одновременно.
Тесомок!!! Юноша узнал врага… Но и сам оказался узнанным.
– Пропади, проклятый богохульник!
С ненавистью прищурив глаза, Тесомок вытащил из‑за пояса острый обсидиановый кинжал и бросился в схватку.
Асотль увернулся, подставляя руку и пытаясь выбить оружие. Удалось! Выбил! Выпав, кинжал гулко ударился о базальтовую плиту жертвенника.
Однако Тесомок всегда был сильным, очень сильным, а теперь, кажется, стал еще сильнее. Он сдавил шею соперника так, что у того перед глазами заплясали разноцветные звездочки.
Асотль ударил его ладонями по ушам – прием из арсенала Перепелкина. Не ожидавший такого поворота враг резко ослабил хватку, и молодой ацтек ударил его лбом в переносицу – не самый благородный прием, но Асотль – точнее сказать, Перепелкин – вовсе и не собирался вести себя благородно. С этаким‑то ублюдком? Да больно надо!
Удар, еще удар!
Тесомок захрипел, из разбитого носа фонтаном хлынула кровь. Однако торжествовать полную победу было еще рано: изловчившись, противник пнул юношу в живот – бедняга согнулся, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.
А жрец Тлалока – вот, оказывается, какому богу он теперь служит! – не обращая никакого внимания на хлещущую прямо на жертвенный камень кровь, ударил ацтека по шее сомкнутыми в замок руками.
Асотль упал, чувствуя, как кровь врага обагряет его плечи тяжелыми липкими каплями. Дернулся, откатился в сторону, вовремя заметив, как Тесомок подобрал упавший на пол кинжал. Тяжелое лезвие ударило в край жертвенника, высекая желтые искры. Здесь, в этом храме, остро пахло смертью, кровью и болью.
Юноша вскочил на ноги: сжимая в правой руке нож, соперник шел на него, по‑бычьи наклонив голову…
– Здравствуйте! – смотря через левое плечо врага, вежливо поклонился Асотль.
Тесомок – о, простая душа! – с удивлением обернулся…
Асотль, словно разъяренный ягуар, прыгнул на него, выворачивая руку с кинжалом… Еще один прием – и страшное оружие проткнет живот своего незадачливого хозяина… Вот сейчас!
– Хватайте их! Жрицы, зовите воинов! Смерть, смерть святотатцам!
Едва не угодив Асотлю в висок, просвистела пущенная старухой Иснешли дубина. Да‑а… еще немного бы – и попала. Интересно, где старая фурия так ловко научилась метать?
Внизу, со двора и в саду послышались тревожные крики. Пора было ретироваться. Неожиданно первым сообразил это Тесомок. Извернулся и, выпустив кинжал, с разбега бросился в воду.
– Ловите его, ловите! – В храм уже вбегали позванные юными жрицами воины.
– Ловите живым! Честь великой богини оскорблена!
Ох, тоже еще, оскорбленная невинность… Охочая до детских сердец.
– Ловите! Сбежит!
Асотль покинул храм точно так же, как Тесомок минуты за три до него, – просто бросился под ноги воинам, прокатился по скользкому полу и – вот она, терраса, вот он, обрыв, вот оно, озеро.
Конечно, никаких девчонок там уже и в помине не было. Как не было видно и Тесомока – как же, станет он дожидаться погони, не такой уж дурак, хоть и попался на такую детскую уловку. Но сейчас наверняка уже выбрался где‑то на берег… Где‑то…
Сверху, с террасы, падали в озеро воины.
Ныряя в глубину, юноша презрительно усмехнулся: ну‑ну, давайте, половите рыбку в мутной воде, посмотрим, как это у вас получится?
Улыбаться был повод – уже стемнело, и черная вода озера отражала лишь желто‑оранжевую луну да звезды. К тому же Асотль очень хорошо плавал, так что и сейчас не сомневался: выплывет. Одного лишь было жаль – ведь он так и не встретился со Звездочкой. Так и не встретился. Действительно – жаль.

Глава 16
Новые враги: война цветов
1324 г. Осень. Окрестности озера Шочимилько 

Опасность поднимала еще более наши раздраженные нервы, заставляла сильнее биться сердца…
А. И. Герцен. «Былое и думы»

– Они прислали послов, ты знаешь? – Жрец Куэкальцин Четыре Пера, как его именовал про себя Асотль, «лицо, отдаленно напоминающее интеллигента», задумчиво прикрыл глаза рукой. Он был в обычном своем одеянии, скромном, но весьма изысканном: длинная, почти до самых колен туника из тончайшего хлопка и украшенный вышивкой и перьями плащ.
Асотль, как и положено младшему командиру, стоял перед жрецом едва ли не навытяжку – того требовал церемониал встречи, проходившей в маленьком храме Макуилшочитля – «господина цветов, пиров и веселья». Неприметный и совсем не злой бог, покровитель бражников… А вот главный жрец его храма был совсем иным – лицом, наделенным нешуточной властью. Сам великий вождь ацтеков Теночк доверял ему почти полностью. Полностью вождь не верил никому, даже самому себе.
Молодой десятник, почтительно наклонив голову, слушал, недоумевая: почему обратились именно к нему? Разве в Мешикальтцинко мало других храбрых воинов? Повод сего обращения был весьма тревожным: считавшееся непобедимым войско тлашкаланцев, уничтожая на своем пути все, вторглось в земли ацтеков и колуа. Что искала далекая Тлашкала в этом озерном краю? Ясно что – добычу и пленников. Тлашкала была великим и сильным городом и, как и все прочие великие и сильные города, время от времени предпринимала подобные походы. Война – славное дело для военачальников и вельмож, особенно если войско сильно, а враг… Какие‑то там колуа или подвластные им дикари‑ацтеки.
И все же… Не первый раз уже нападали тлашкаланцы. Почему жрец (и стоявший за ним властелин Теночк), нарушив всякую субординацию, вспомнил о простом десятнике? Интересно…
– И что же требовали послы? – Асотль решился первым нарушить затянувшееся молчание.
– Они хотят войны, – зло усмехнулся жрец.
– Странно было бы, если б не хотели. За тем ведь и пришли.
– Отряд из ста знатных юношей, наш отряд, должен дать бой пришельцам на опушке, что у скалы Ягуара.
– Должен дать бой? – уже начиная кое‑что понимать, переспросил молодой воин. – И что же – враги сами указали место битвы?
– Это будет особая битва. – Куэкальцин поправил на груди ожерелье. – Война цветов.
Война цветов!

Так вот оно что! Что ж, нехорошие предчувствия не обманули Асотля. Война цветов… Враги требуют сотню знатных юношей, дабы принести их в жертву своим богам. А поскольку богам наиболее любезны вовсе не рабы, а взятые в битве пленные, то будет битва – война цветов. С одной стороны юноши‑ацтеки с цветочными букетами вместо мечей, копий и палиц, с другой – вооруженные до зубов тлашкаланцы. Исход подобной битвы представить нетрудно – все «цветочники» окажутся пленены и торжественно принесены в жертву. Ничего необычного – такое практиковалось частенько.
Угу… Асотль скривился: теперь ясно, зачем он понадобился… Командовать отрядом смертников. Что ж, спасибо за великую милость… Что, не нашлось другого?
– Мы хотим, чтобы вы сражались, – ухмыльнувшись, негромко продолжал жрец. – Чтобы ваш отряд навел на врагов ужас… Поэтому назначили командиром тебя, тебе ведь не привыкать оскорблять богов, верно?
– Так уж и оскорблять, – хмыкнул молодой воин. – Ну, побуянил слегка в храме – так уж вышло.
– Нет, друг мой.
Куэкальцин Четыре Пера засмеялся, весело оскалив зубы. Ага… Весельчак… Убийца! Прирожденный убийца. Но, надо сказать, весьма неглуп и – что очень хорошо – циник. Асотль даже испытывал к жрецу некоторое почтение – всю жизнь не терпел ни дураков, ни фанатиков.
– Нет, друг мой, – снова повторил жрец. – Я полагаю – ты вообще ни во что не ставишь богов. И это сейчас то, что нам надо!
– Ладно, пошумим, если надо. – Десятник устало махнул рукой. – Я могу сам набрать воинов?
– Только нескольких. Жрецы Уицилопочтли уже выбрали почти всех.
Асотль подавил усмешку, соображая, что отличавшийся непомерной вежливостью Куэкальцин Четыре Пера стал называть его на «ты». И не ясно было пока, радоваться или печалиться от такой милости.
– Что усмехаешься? – Жрец бросил на юношу стремительно‑подозрительный взгляд.
– Так. – Десятник повел плечом. – Что, все отобранные жрецами Уицилопочтли парни такие уж знатные?
– Это будут красивые юноши в богатых одеждах, – скупо пояснил Куэкальцин. – А насчет знатности… Вряд ли тлашкаланцы будут настойчиво спрашивать, из каких они семей. Да и тебе не стоит этим интересоваться. Лучше думай, как будешь действовать.
– Сколько будет врагов? – быстро спросил Асотль.
– Отряд, с которым вы будете «биться», – человек двести, потом – в лагере рядом с опушкой – жрецы, слуги, еще воины, всего еще сотня…
– А…
– А остальные направляются сейчас к озеру Чалко. У властителя колуа тоже ведь неплохое войско… Пожалуй, лучше, чем тлашкаланское.
– Ах, вот оно что! – воскликнул юноша. – Так колуа вышли наконец нам на подмогу?
– Вышли. – Жрец согласно кивнул. – Только не очень торопятся. Выжидают. И вряд ли успеют до войны цветов… Ты меня понимаешь?
– Вполне…

Сразу же после окончания беседы Асотль отправился к храму Уицилопочтли, на ходу размышляя о тлашкаланцах и колуа. Почему последние не торопятся разгромить врагов – понятно: вассалы Колуакана ацтеки слишком уж усилились и обнаглели за последнее время, в особенности после победоносной борьбы с шочимильками. А кому нужен слишком уж сильный вассал?
Что же касается тлашкаланцев, то этим своим жестом – войной цветов – они желали снять последние сливки в этом набеге. И что было делать ацтекам? Не отправлять юношей на верную смерть? Так тлашкаланцы вполне могли повернуть к Мешикальтцинко свои основные силы, вполне успевали бы… А колуа… Колуа бы не торопились.
Вот и думай… С одной стороны – почти верная гибель, но с другой… Асотль давно уже мечтал поквитаться с местными дурацкими обычаями и предрассудками. Ох, как они его достали! И ведь мало того, что сии обычаи были дурацкими, так они еще и требовали людской кровушки. Что ж… Битва цветов – очередной дурацкий обряд. Пусть так. Начать хотя бы с него, коль уж выдалась к этому возможность‑необходимость. Ладно, посмотрим еще, как там все сладится… Поборемся! Властитель и жрец, похоже, знали, что делали, назначив командиром отряда его, Асотля.
Ничего, прорвемся! Главная задача сейчас – не только выжить, но и нанести урон врагу, а для этого придется несколько рассеять религиозный дурман в головах молодых ацтеков, для начала вот этих – «красивых юношей в богатых одеждах». Ладно, посмотрим, что это за юноши.
Уже предупрежденные, жрецы Уицилопочтли, облаченные в куртки из человеческой кожи, ждали Асотля у пирамиды. Почтительно поприветствовав, переглянулись – в глазах их юноша без особого труда прочитал изумление и немой вопрос: с чего бы это назначили командиром мальчишку, этого странного выскочку, о воинских «подвигах» которого ходили самые разные слухи? Говорят, в Шочимилько он ворвался в храм без всякого почтения к богам! Мало того, перебил жрецов и освободил предназначенных в жертву, а ведь куда лучше было бы отправить их на жертвенник самому, как сделал бы на месте этого выскочки всякий… Ах, правильно вожди посылают его на смерть – пускай даже такую почетную, явно не для простолюдина. Этот юнец непонятен… Так пусть умрет, и как можно скорее!
Хотя, с другой стороны, он здесь никто, не связан ни с какой семьей, ни с каким кланом. Такого, наверное, можно было бы использовать… Ну, пусть все будет как будет!

Избранные для войны цветов юноши по приказу Асотля выстроились в три ряда, заняв широкую аллею прилегающего к храму Уицилопочтли сада. Молодой командир, заложив руки за спину, внимательно осматривал парней, не особенно‑то и скрывая презрительную усмешку, время от времени появлявшуюся на губах при виде предназначенного на заклание «войска». Нет, как раз на заклание‑то эти юнцы – почти дети – годились, но вот на что‑то большее…
– Кто знает, как обращаться с мечом?
Молчание.
– Кто обучался в кальмекаке? В тельпочкалли?
Человек двадцать вышло из строя – уже кое‑что. Остальные, судя по всему, были совсем уж полной деревенщиной, наспех согнанной из окрестных селений.
Асотль провел с парнями целый день, до самого позднего вечера. Оказалось, что не так уж и плохо обстояли дела, уж куда лучше, нежели он себе представлял поначалу, когда увидел пред собой все это сборище… «красивых и знатных юношей».
Многие из городских масеуалли – тех, кто год пробыл в тельпочкалли, – вполне сносно управлялись с копьем и дубиной, в отношении копья то же самое можно было сказать и о большинстве деревенских – бить гарпуном рыбу тоже искусство, вполне сродни воинскому.
Самых сильных парней, а таких отыскалось немало, Асотль вооружил увесистыми дубинами и палицами – слава богам, точнее сказать, правителю Теночку и жрецу Куэкальцину Четыре Пера, – в распоряжении молодого десятника, теперь уже сотника, имелся весь арсенал: сложенный из толстых каменных плит амбар с грудой оружия, своего и трофейного.
Высокие деревянные шлемы, панцири из стеганой ваты, деревянные, со вставками из острейшего обсидиана мечи‑макуавитли, различные виды дубинок и копий и, конечно же, многочисленные арканы, веревки, предназначавшиеся для взятия пленников. Вот это как раз сейчас оказалось лишним.
Вооружив силачей палицами, Асотль раздал «городским пижонам» (так он именовал учеников тельпочкалли) копья и – некоторым особо смышленым и умелым – мечи. Кое‑кто получил и секиры – тяжеленные каменные топоры, страшное оружие, которым можно было не только рубить, но и – при известной сноровке и силе – метать.
Не теряя времени даром, молодой сотник (да, уже сотник, «командир пяти двадцаток»), проверяя умения и навыки парней, тут же назначал десятников, точнее, «двадцатников», пять человек, поскольку все войско как раз и разделилось на пять отрядов примерно человек по двадцать плюс‑минус три‑четыре‑пять.
Первый отряд гордо именовался «тельпочкалли» и состоял из городских, командование которыми Асотль доверил одному смазливому разбитному малому с повадками истинного пижона, грозы девичьих сердец. Руки и грудь его покрывала затейливая татуировка, волосы были тщательно расчесаны и смазаны маслом, вообще этот парень, похоже, очень следил за собой… И, наверное, не слишком хотел быть принесенным в жертву. Асотль про себя прозвал его Казановой, как оказалось, и имя‑то парнишки вполне подходило по звучанию – Касавач.
Второй отряд, дубинщиков‑«силачей», возглавил жилистый длиннорукий Некок, сын каменотеса, может быть и не самый сильный, но, несомненно, не глупый и, как говорится, видавший виды – слишком уж тщательно выбирал оружие, можно даже сказать профессионально.
«Мечников», тех, кто владел мечами, а таких набралось около десятка, Асотль рассчитывал держать при себе и командовать ими сам…
Четвертый номер составляла разведка, они же – лучники, командовать ими молодой сотник тоже еще пока никому не поручил, как ни присматривался. Куда более его тревожил пятый отряд, в который были отобраны самые младшие, по сути совсем еще дети, и таких оказалось двадцать три. Вот тоже головная боль – что с ними делать? Куда приспособить двенадцати‑тринадцатилетних? Сражаться со взрослыми воинами они явно не могли… Что, опять же, для войны цветов не имело совершенно никакого значения. Однако имело значение для Асотля, вовсе не собиравшегося заканчивать свою молодую жизнь на жертвенном камне.
Немного подумав, молодой сотник нашел дело и детям: стрелять из луков и метать камни. И это еще не все, крестьянские мальчишки оказались весьма проворными, ловкими и быстроногими, что, несомненно, могло обязательно пригодиться в дальнейшем.
Хотя, конечно, сейчас эти мальчики, да и многие другие, почти все действовали вяло – как видно, уже смирились со своей ужасной участью, которую заранее знали. И это было неправильно, подобную психологию нужно было менять. О! Асотль‑Перепелкин прекрасно знал, как это сделать, – просто побольше цинизма. Цинизма и надежды… впрочем, что там надежды – уверенности в победе.
Все «красивые и знатные юноши» сейчас жили при храме Уицилопочтли под строгой охраной жрецов и не имели права никуда уходить, поэтому совещание командиров пришлось проводить здесь же, в саду… Для чего Асотль выбрал самый дальний и запущенный угол. Примостился на старой разбитой базальтовой плите, обвел взглядом собравшихся и махнул рукой:
– Садись, парни. Можете прямо на песок.
Он уже выбрал к этому времени командиров «детей» и «разведчиков», не столько командиров даже, сколько представителей отрядов, с которыми сейчас и проводил беседу: следовало как можно быстрее выяснить настрой этих парней.
Выяснил. Не порадовало. Нет, некоторые были совсем не прочь избежать грозившей им участи и даже готовы были для этого что‑то сделать, но остальные… Судя по рассказам «десятников», в войске «цветов» царила атмосфера обреченности и страха, соединенная с сознанием собственной избранности – ведь всех их ожидала почетная смерть… От которой многие бы сочли за лучшее отказаться… А были и те, кто, наоборот, жаждал собственной гибели во славу богов. К удовлетворению Асотля, среди назначенных им десятников таковых не оказалось.
Остальные же… Отношение их и к смерти, и к возможному от нее спасению было, как у сексуально озабоченной восьмиклассницы: и хочется, и колется, и мама не велит.

Только вечером, когда в темно‑синем небе уже загорались первые желтые звезды, молодой человек явился домой, «на квартиру», так он именовал угол в расположенной рядом с казармой пристройке – «государственное жилье», предоставленное по велению верховного вождя особо отличившимся воинам и их командирам, не имеющим родичей и дома – в самом городе.
Позвав Сипака‑охотника, – наверное, единственного, кому Асотль мог полностью доверять, не считая старого дружка Шочи, – юноша устало растянулся на ложе, с улыбкой наблюдая, как возится у очага Шочи, живущий пока в его «уголке» на положении слуги.
– Сипак, ты говорил, что охотился к северу от этих мест?
Присев у огня, гость сдержанно улыбнулся:
– Да, охотился. Я и сейчас иногда там охочусь, ты знаешь.
– Знаю. Потому и спрашиваю. Помнишь опушку в сосновом лесу у скалы Ягуара?
– Конечно, помню. А что ты спрашиваешь?
– Расскажи, что там за местность?
Сипак усмехнулся:
– Да ничего особенного. Лес как лес, скала как скала.
– А ручьи, болота?
– Болото есть, там, ближе к озеру. Но туда идти не советую – полно змей. А что ты спрашиваешь? Там же сейчас враги.
– Вот потому и спрашиваю. Через пять дней я поведу туда войско цветов!
Кувшин с варевом при этих словах едва не выпал из рук Шочи. Сипак тоже вздрогнул:
– Ты?! Ты уходишь на смерть?! Чем ты провинился, что сделал такое? Или, наоборот, тебе оказана высокая честь, без которой, между нами, лучше бы обойтись?!
– И то и другое, и – может быть, третье. – На губах юноши играла хитрая улыбка. – Но я вовсе не собираюсь попасть на жертвенник!
– Как это – не собираешься?! – изумленно переспросил Шочи. – Ведь – война цветов!
– И что? Я переломлю ее в свою пользу.
– Как? Букетами?
– Ну почему же только букетами – оружия хоть отбавляй. Только об этом – тсс! – никому не трепитесь.
– Мог бы и не предупреждать. – Шочи обиженно фыркнул и тут же спросил: – Могу я пойти с тобой?
– И я тоже! – подал голос Сипак.
Асотль шутливо замахал руками:
– Нет, нет, и не просите.
– Но мы же твои друзья!
– Тем не менее!
– Можешь даже не уговаривать, мы все равно пойдем с тобой, верно, Охотник?
– Конечно, пойдем. Его и не спросим, тоже еще, указывальщик нашелся! «Цветами» своими командуй.
– Парни! – Асотль вскочил с ложа и уселся на корточки рядом с друзьями. – Это очень опасное дело… Нет‑нет, я вовсе не хочу вас обидеть! Но и потерять – тоже не хочу. Поймите, смерть на жертвеннике – не для вас.
– Так и ты не очень‑то к ней стремишься! Заканчивай разговор… Мы завтра же идем к жрецам, к сотнику. Ты что же, хочешь, чтобы мы себя не уважали? И за что ты нас так не любишь, дружище Асотль?
– Да что вы, парни!
В общем, уговорили. Да Асотль не особо‑то и сопротивлялся, был даже рад… Рад, что у него такие друзья! Не то что там, в двадцать первом веке, – одни предатели, мразь…
Юноша улыбнулся и обнял друзей за плечи:
– Ну, раз уж вы так решили… Имейте в виду – будете мне помогать!
– Конечно же! О чем ты?!
– Так… Сипак! Умеешь рисовать?
– Боюсь, что нет…
– Я могу, – вызвался Шочи. – Помнишь, я рисовал еще в кальмекаке – научили жрецы. Только надо завтра достать красок…
– Не надо красок, достаточно угля из очага и вон той стенки. Охотник, рассказывай все о том месте у скалы Ягуара, а ты, Шочи, рисуй. Отметь все тщательно – и скалу, и поляну, и змеиное болото. Да, Сипак, как ты полагаешь – где лучше всего расположиться врагам? Где находится их стан, жертвенник?
– Дай подумать. Там много удобных мест.
– Рисуй, рисуй, Шочи.

Через пять дней войско «цветов» выступило в поход смерти. «Красивые и знатные юноши» выглядели вполне соответствующе: в изысканных разноцветных одеждах из тончайшей хлопковой ткани, украшенные ожерельями из цветов, чистые – перед самым походом приняли ритуальную паровую баню, ухоженные, выглядевшие именно так, как и должны выглядеть отпрыски богатых и знатных семейств.
Асотль, как и положено командиру, важно шел впереди, в высоком, щедро украшенном перьями и драгоценными камнями деревянном шлеме. Столь же богатые шлемы красовались и на головах его заместителей и десятников – Сипака‑охотника, Шочи, Казановы‑Касавача и прочих.
Жители города на прощанье махали парням руками, вполне искренне утирая слезы: жаль юношей, и ничего нельзя было с этим поделать – так казалось всем, кроме лишь нескольких человек, замысливших небывалое. Кое‑кто из провожающих девушек пел священные гимны, и это вовсе не были грустные песни смерти, о нет – из молодых девичьих уст звучали песни победы и воинской славы! Многие обыватели возмущенно оглядывались на девчонок, но, заметив в их рядах жрецов, поспешно отворачивались либо цепляли на лица улыбки.

Совсем скоро скрылись позади храмы Мешикальтцинко, не очень‑то высокие и не особо красивые, Асотлю они почему‑то казались временными. До скалы Ягуара было около пяти часов ходу – именно так выходило со слов Сипака‑охотника, юные воины цветов шли молча, но нервно: кто‑то сжимал губы, кто‑то ухмылялся, а кое‑кто из последних сил сдерживался, чтоб не заплакать. Конечно же, нашлись и такие, кто прямо‑таки жаждал почетной смерти – человек десять, из которых пятеро притворялись, точно.
Часа через два молодой сотник неожиданно для всех устроил привал, причем на открытом месте, практически в пустыне, среди высоких кактусов, возле сиренево‑красных скал.
Усадив воинов на корточки – кругом, – Асотль встал в позу древнеримских ораторов, заложив левую руку за спину и выставив вперед правую ногу. Так и вспомнилось армейское: «Товарищи бойцы!»
– Друзья! Воины! – Сотник решил не тратить времени на предисловия. – Вы все – далеко не дурни, как, может быть, кто‑то о вас думает…
Начало вышло неплохо – кое‑кто засмеялся.
– А раз не дурни, – уже куда громче продолжал Асотль, – значит, давно уже хотели спросить: зачем нам боевое оружие? Зачем мы тренировались, учились не сдаваться в плен, а побеждать! Что же не спрашиваете: к чему все это? Ответ один – и многие из вас, уверен, уже не раз проговаривали его про себя, не смея думать: а правда ли? Теперь я отвечу вам: да, правда! Мы идем на битву цветов вовсе не для того, чтобы умереть на жертвенниках во славу жестоких богов тлашкаланцев!
Радостный гул прокатился по рядам воинов, лица многих тут же стали светлее, а в глазах вспыхнула заинтересованность… И решимость!
– Вы не зря тренировались, что смог – я сделал с вами за эти несколько дней и, кажется, удачно. Члены отряда притерлись друг к другу, привыкли к своим командирам. А теперь пришло время выслушать боевую задачу. Главная цель нашего похода – разбить злобных врагов и вернуться домой с победой!
Воины цветов еще более оживились, кто‑то выкрикнул громкий победный клич.
– Тсс! – тут же предупредил Асотль. – Не надо заранее нервировать супостатов. Хочу еще добавить: у нас есть все для победы – оружие, кое‑какое умение и главное – ваше желание победить!
– Но… – слабо воскликнул кто‑то из сомневающихся. – Будут ли на нашей стороне великие боги?
– Они уже на нашей стороне. Вы слышали, какими гимнами нас провожали в путь? Это были песни победы! Их велели петь жрецы… Во исполнение воли богов!
– Да… Они пели именно победные гимны!
– Те девчонки из храма…
– Песни воинской славы.
– А я‑то думал, мне показалось, послышалось!
– Нет, не послышалось.
– Значит, боги и вправду за нас!
– О, великие боги!
Асотль немного подождал и продолжил снова:
– Теперь вы понимаете, чего боги от нас ждут?
– О да, наш командир! – возбужденным хором выкрикнули бойцы. – Веди нас!
– Только не радуйтесь раньше времени, – строго предупредил сотник. – Враг силен, опасен, опытен. Единственная наша надежда… Нет, не на помощь богов – на самих себя и на вражескую беспечность. Они ведь уверены, что мы придем с букетами… Пусть идут, пусть пытаются кого‑нибудь захватить… Надеюсь, все помнят упражнения – как увернуться от веревочной петли, перерубить, как не дать выдернуть себя из строя.
– Да, все помним, вождь!
– Вот и славно. А теперь послушайте меня, как будете действовать вот уже сейчас, скоро… Вы, «силачи», образуете круг, позади которого встанут лучники; копейщики и меченосцы – впереди – будут изображать толпу… Слава богам, цветов у нас много. Теперь – младшие наши товарищи: на вас особая надежда, на быстроту ваших ног, на ловкость…
Подойдя ближе к «малышам», Асотль инструктировал их долго и подробно… Как и особый отряд лучников и метателей дротиков во главе с охотником Сипаком. Впрочем, Сипак и без того прекрасно знал свою задачу.
Покончив с инструктажем, молодой сотник снова обратился сразу ко всем:
– Хочу предупредить – мы должны сражаться на поражение! Бить, разить врага и даже не пытаться взять его в плен. Убивать! Только убивать, хоть это и жестоко… Нет, пожалуй, не более жестоко, чем потом казнить пленных на жертвеннике во славу богов. Кстати, о богах! После того, как мы разобьем посланный за нами отряд, – а я уверен, мы его разобьем, – вы будете преследовать врагов до самого их стана, до самых жертвенников. Так вот, хочу предупредить: их боги – ложные! Никаких жертв им приносить не надо, а, наоборот, надобно их всячески унизить – быстро и сразу, не давая никому опомниться. Убить жрецов, сокрушить идолов, разбить на куски жертвенные сосуды! Думаю, сегодня мы хорошо с вами повеселимся! Помните – Кецалькоатль и Уицилопочтли смотрят на вас, надеясь, что вы не опозорите их славного имени!
Последняя фраза молодого вождя потонула в воинственном кличе.
Воодушевив таким образом воинов, Асотль выстроил их в колонну по три – шире невозможно было пройти по узкой, ведущей в сельву дороге – и молча повел вперед, навстречу победе и славе – либо смерти. Победить или умереть – таков был девиз, и иного было не дано.

Тлашкаланцы уже поджидали их в условленном месте – на опушке у высокой скалы Ягуара. Вокруг рос редкий сосновый лес, ярко освещенный жарким летним солнцем, дующий с гор ветер приносил прохладу. Чудесный, чудесный сегодня выпал денек, словно бы сами боги благословляли юных ацтеков на битву.
Воины Асотля выстроились шеренгами, по отрядам, как и было задумано, и молча ждали. Командиры врагов в высоких деревянных шлемах и украшенных перьями плащах высокомерно переглянулись.
Асотль улыбался – он видел уже, что лишнего оружия тлашкаланцы с собой не взяли. Не было видно ни щитов, ни ватных, почти непробиваемых панцирей, и луки со стрелами не торчали ни у кого за спиной. Только лишь короткие копья, которыми так удобно сбивать с ног будущих пленников, только дубинки – в случае чего оглушить, и веревки, веревки, веревки…
Сбоку от основных вражьих сил, у самой скалы, расположились жрецы – трое, патлатые, в накидках из человеческой кожи. Ждали, сволочи, предвкушали… Ну‑ну, посмотрим!
Тлашкаланцы не стали долго выжидать: едва воины цветов выстроились на опушке, как тут же забили барабаны и вражеский отряд – человек полтораста, не больше – с нетерпением ринулся в бой.
То есть они‑то, конечно, ожидали, что не будет никакого боя.
Ритмично бил барабан. На шлемах вождей колыхались перья. У скалы пели гимны жрецы. Ускоряя шаг, воины на ходу разматывали веревки…
Все как всегда.
И вдруг…
Тлашкаланцы вовсе не ожидали, что в них полетят дротики и стрелы! А ведь полетели, а потом в ход пошли метательные дубинки, копья – враги падали, умирали, удивленно глядя в небо: о, великие боги, как же так? Как же?
А вот так!
Тлашкаланцы замедлили шаг в недоумении, еще до конца не сообразив, что же все‑таки происходит.
В этот момент передовой отряд ацтеков, казалось, дрогнул… Ну да – побежал в сторону соснового леса.
Враги оживились! Вот это уже было похоже на то, что и должно было сейчас происходить.
– Лови их! Лови!
Часть вражеских воинов во главе с вождем – наверное, человек с полсотни – немедленно помчалась в погоню. Туда, туда, к сосновому лесу…
Остальные же, подойдя ближе к оставшимся, разом метнули арканы…
И тут началось!
Воины цветов перерубали веревки, яростно вырывались и вдруг – по знаку Асотля – сами бросились в контратаку, чего уж никак не ожидали враги!
Ну конечно, кто бы мог подумать, что эти посланные на заклание дети вдруг в один миг превратятся в грозных воинов, а их букеты цветов – в беспощадно разящие мечи, секиры и копья.
Завязалась битва, битва с оружием в руках – Асотль строго‑настрого предупредил своих, чтобы не вздумали лезть в рукопашную. Нет! Только мечи, только секиры, копья… А еще – дротики, стрелы…
Каменные наконечники, конечно, застряли бы в ватных панцирях, но никаких панцирей не было, и враги гибли десятками, еще даже не успев приблизиться на расстояние вытянутой руки. А когда приближались…
Когда приближались, лилась кровь – в основном тлашкаланская.
Нет, конечно же, те быстро оправились от неожиданности. Быстро, но все‑таки поздно! На то и был расчет.
Половина вражеского войска уже валялась в траве, пораженная дротиками и стрелами, другая половина бросилась в бой… Натыкаясь на копья ацтеков. Воины цветов сражались неправильно! Они не брали в плен, они убивали.
Смолкли гулкие барабаны. Прервались гимны. Атака врагов захлебнулась собственной кровью. Все происходило быстро, очень быстро – именно в этом и был залог победы.
Один из тлашкаланских вождей, высокий и сильный атлет в шкуре ягуара, почувствовав неладное, обернулся к своим, взмахивая макуавитлем…
Кто‑то из молодых «силачей», оказавшись рядом, бросился на врага, размахивая палицей… И тут же упал, обливаясь кровью: макуавитль вождя одним ударом раскроил ему грудь. Такая же участь постигла и следующего… И еще одного…
Асотль резко ударил мечом занесшего дубину врага. Попал в шею – прямо в лицо юноше фонтаном хлынула кровь, горячая кровь противника, пьянящая лучше всякого вина.
Нагнувшись, молодой сотник подхватил с земли копье и бросился к тлашкаланскому вождю – пижону в пятнистой шкуре. С ним уже схватились двое меченосцев, пытаясь достать, – враг ловко отбивал все их атаки…
Ничего, парни, держитесь.
Асотль, едва не получив по голове палицей, увернулся, забежал сзади и, улучив момент, ударил врага копьем в левый бок. А вот так, исподтишка! Проявлять сейчас глупое благородство означало играть по чужим правилам, а это сулило гибель. Не уважать мужество и благородство врагов должны были тлашкаланцы, а ужасаться их подлости и коварству, бояться всей неправильности происходящего. Образ полных отморозков был сейчас для ацтеков спасением.
Покончив с вождем, Асотль неожиданно для себя оказался лицом к лицу с другим соперником – и было не уйти, пришлось тут же вступить в схватку. Тлашкаланец, вне всяких сомнений, был опытным воином – сражался без шлема, и волосы его были заплетены в особую прическу, торчали на голове клоком, хвостом, чтобы было легко уцепиться, выдернуть из строя, утащить к жертвеннику. Этим умелый воин выражал свое презрение к врагам, к плену и к мучительной смерти. Придурок.
Резко упав на колени, Асотль пропустил над головой увесистую палицу и снизу ударил противника в живот острием копья. И едва успел откатиться в сторону – туша тлашкаланца, обливаясь кровью, тяжело повалилась наземь.
Выдохнув, сотник быстро осмотрелся – кажется, получалось неплохо! Воины цветов – почти дети – явно теснили врагов… Нет, пожалуй, здесь не совсем было уместно это слово. Не теснили – разили. Копьями, мечами, секирами, стрелами, всем, чем угодно. Убивали. Не брали в плен, ничуть не боясь мстительности оставленных без богатой жертвы богов. Это было неправильно, ужас до чего неправильно. И это действовало.
Почти все тлашкаланцы уже были перебиты, воины цветов тоже не обошлись без потерь, но это были боевые потери, потери славные, ведь принять случайную и внезапную смерть от руки врагов – совсем не то, что умереть на жертвеннике.
Здесь, на опушке, сражение подходило к концу – быстро, очень быстро. И то же самое происходило за лесом, где возбужденный неудержимым азартом погони отряд преследовал быстроногих ацтекских подростков во главе с охотником Сипаком, прекрасно знавшим все эти места.
Да, тлашкаланцы успели скрутить на ходу одного, другого, третьего. Оставили под деревьями – потом отдать жрецам – и продолжали погоню. Ах, сколько пленных! Сколько рабов, жертв… Воистину, боги будут довольны. А иначе просто не могло быть – на то и война цветов.
Быстрее, быстрее… Еще быстрее!
Тлашкаланцы радостно переглядывались – похоже, уже можно было не торопиться. Куда они денутся‑то, эти бегущие дети? Некуда. Там, впереди, болото.
Да, впереди было болото, и Сипак верил, что ведомые им подростки в пылу поспешного бегства вовсе не позабыли показанной им схемы, которую должны были заучить наизусть. Сипак надеялся, что заучили. Ну, и сам, конечно, поглядывал – не без этого.
У самой трясины задержался, дернул бегущего за локоть:
– Во‑он по той тропке, между корней! Быстро! Только очень и очень быстро.
О, охотник прекрасно знал, почему нужно было спешить!
Но этого вовсе не ведали тлашкаланцы. Увидели болото, тропинку, несущихся по ней юношей… И засмеялись, презрительно захохотали – поистине, страх лишил этих детишек разума! Ну куда же они, куда? Там же нет выхода, ну разве что утопиться в трясине. Или – вверх по заросшему колючими кустами холму, но это долго. Нет, беглецам не уйти!
Теперь уже не очень спеша, тлашкаланцы вальяжно, перейдя с бега на быстрый воинский шаг, пошли по тропе, петляющей между корней деревьев…
И были тут же атакованы болотными змеями! Разъяренными ядовитыми гадинами, чей покой был только что нарушен быстроногими ацтекскими юношами. Ацтеки‑то успели убежать, а вот их враги…
Вскрикнув, повалился в трясину один, второй, третий… О, змей здесь было много, очень много, настоящее змеиное царство. Они выползали из‑под корней, лианами свисали с деревьев, везде слышалось омерзительное шипение, сулившее мучительную и скорую смерть.
Побледневшие противники – те, кому повезло уцелеть, – немедленно повернули обратно… И были встречены градом ацтекских стрел.
Да, засада удалась на славу!
Да и вообще…
Почти все тлашкаланцы погибли, мало кому удалось спастись, ведь воины цветов вовсе не старались умилостивить богов и не брали пленных. Покончив с основными силами врага, ацтеки наконец добрались до жрецов, до жертвенников, до гнусных каменных истуканов с щедро вымазанными человеческой кровью губами.
Асотль оказался там не в числе самых первых. Пока осматривал поле битвы. Пока вместе с десятниками подсчитывали потери… Уже потом дошли руки и до тлашкаланских богов… Все тех же Тескатлипок или их ипостасей.
Юные ацтеки, только что сражавшиеся с беззаветной храбростью, в нерешительности топтались у жертвенника, на котором был привязан – распят – человек, голый худющий парень с затравленным взглядом. Не ацтек. Еще с десяток таких же, связанных, ожидали своей участи неподалеку.
– Мы должны принести их в жертву, вождь? – завидев сотника, нерешительно спросил Касавач. – Ведь, наверное, нужно отблагодарить за победу богов…
Асотль ухмыльнулся:
– Так бы поступили тлашкаланцы и прочие… да все.
– Да. Все. – Ацтеки были согласны.
– Но мы‑то – не все! – Молодой сотник прищурился, обводя своих воинов быстрым пронзительным взглядом. – Мы победили только потому, что делали не как все. Поэтому и с богами поступим так же – пленников немедленно освободить, жрецов – истребить, жертвенники и идолы разрушить.
– Разрушить? Но это же – боги! Вон. – Касавач кивнул на ближайшего клыкастого идола. – Это – явно Тлалок, а вон, рядом, Тескатлипока… Неужели мы оставим их без подношений?
Так говорил Касавач. Остальные воины, дети своего времени, молодые ацтекские парни, неодобрительно посматривали на своего командира. Неужели он пойдет против богов? Такого святотатца нужно самого принести в жертву!
Асотль – умудренный жизненным опытом Перепелкин – прекрасно все понимал. И тут же придумал, как переломить ход событий в свою пользу.
Усмехнулся:
– Конечно же, мы восславим богов, как вы могли подумать иначе?
Услышав такие слова, воины явно повеселели – вот это совсем другое дело, а то ведь выдумал: оставить богов без жертв! А они ведь весьма мстительны, эти коварные и жестокие боги – Тескатлипока, Тлалок, Уицилопочтли и все прочие. Как слабый человек может идти против них? Никак.
Асотль и не шел.
Снова скривил губы в улыбке:
– У нас сейчас – особый случай, которого никогда не было. Мы победили в битве цветов. Значит, и богов следует восславить цветами, а их ведь у нас много! О, великие боги, несомненно, будут довольны столь щедрым даром. Так не стойте же – устройте им и себе праздник!
Слова сотника потонули в радостном крике воинов. Простые индейские парни… Не много‑то и потребовалось, чтобы переубедить их.
С веселыми воплями парни потащили к жертвенникам цветы, подбирая их с поля битвы. Разноцветные – ярко‑желтые, синие, красные, словно кровь – гирлянды украсили злобно ощерившихся истуканов. Им сейчас не подносили людских сердец, зато – в изобилии – цветы. Целое море цветов.
Пока воины радовались, Асотль подошел к только что освобожденным пленникам:
– Откуда вы?
– Я – из Истапалана.
– Мы из Чалко.
– А мы – из Колуакана.
– Что с нами будет, вождь?
– Возвращайтесь к себе. Вряд ли тлашкаланцы скоро вернутся сюда.
– Знаем. Ведь властелин колуа отправил на помощь ацтекам большое и сильное войско.
– Господин… Ты не принесешь нас в жертву?
– Жертву я уже принес. И очень богатую. Если же вы жаждете крови… Вот вам копья – догоните и убейте вражьих жрецов.
Отправив своих в обратный путь, Асотль задержался у жертвенников, якобы помолиться, и, дождавшись, когда радостные голоса ацтеков стихнут в лесу, самолично порушил всех идолов тяжелой каменной секирой. Раздербанил на мелкие куски!
Небывалый случай – войско цветов с победой вернулось в Мешикальтцинко. Асотль и его друзья были пожалованы многими милостями, а за всеми ацтеками надолго закрепилась жуткая слава богохульников и полных отморозков.

Глава 17
Как развеять тоску?
Осень 1324 г. Мешикальтцинко 

Жизнь шла однообразно, тихо, военная аккуратность придавала ей какую‑то механическую правильность вроде цезуры в стихах.
А. И. Герцен. «Былое и думы»

Асотль проснулся поздно – проникавшие через широкий дверной проем солнечные лучи били прямо в лицо. Ядовитая кость ягуару в глаз – опять забыл опустить циновку. Юноша потянулся… обнаружив рядом с собой на ложе сладко посапывавшую девушку. Одежды на незнакомке – кто она такая, молодой человек так пока и не смог вспомнить, да и не особо старался, к чему? – не было вовсе никакой. Тонкая золотая цепочка на шее, такие же золотые браслеты на запястьях и щиколотках, мордочка… Ничего, не говоря уже о теле – стройная, без всяких сомнений, идеальная, быть может несколько худощавая, ну, это уж как на чей вкус – фигурка. На спине татуировка: синий парящий орел в окружении пылающих желто‑красных звезд.
Кто же она все‑таки такая?
Не вспомнить. Хорошо бы еще понять, где он, Асотль, вчера был… И что вообще было? Голова раскалывалась – прямо хоть не выходи из дому, значит, вчера пил. Вино, точнее, эту жуткую бурду – бражку из перебродившего сока агавы. Видно, много выпил – на четыре или даже на пять кроликов, уж никак не меньше. Лучше бы на пять, пятерка – число счастливое, четыре же – нет. Во уже как стал думать! Как истинный ацтек… Так он и был истинным.
Ух, и трещит же башка! Неужели это с бражки так? Значит, плохая бражка… Где хоть пил‑то? И с кем?
Если включить логику… О‑о‑ой, не включается! Не хочет, зараза! И все ж надо бы… Девчонка еще тут эта… сопит. Разбудить? Может, она знает, что вчера было?
А! Праздник был – вот что! Да, праздник – День появления богов. Вот по такому случаю и посидели… Сначала у какого‑то военачальника… как бишь его? Чикоякаотль… да, так. Потом с друзьями – с Сипаком и Шочи – пошли в садик, что у храма Тескатлипоки. Да, именно туда и пошли. Пили там. Этот еще был, пижон… Касавач‑Казанова – щеголь и бабник, но воин он неплохой, хотя кто бы мог подумать?
Вот как раз Казанова‑то и предложил пойти в храм Тласольтеотль, богини плотских грехов! Недавно, говорит, открылся… Вот и пошли – любопытно стало, что за храм такой? Допили что было да отправились грехи замаливать. Замолили, блин… Этим‑то, Шочи с Сипаком, хорошо – они в казарму свалили. А дорогу в храм Асотль точно не помнил, сейчас бы и не нашел…
Значит, Тласольтеотль… Ага! Эта спящая девчонка, верно, ее жрица… Служительница богини плотских грехов. Хотя… Показалось, будто в ее храме действительно только и делали, что грехи замаливали – даже землю с этими целями ели. В основном – простолюдины. Хотя Касавач сказал, что солидные люди обычно по такому случаю на дом жреца вызывают. Как «скорую помощь»! Удобно: вот почувствовал, что согрешил, хочешь покаяться – послал слугу за жрецом. Или – за жрицей… Вот как эта… О, боги, это что же – он, Асотль, вчера каялся? Вот здесь, у себя дома? Вот с этой девчонкой, жрицей… А может, она и не жрица? А тогда кто же?
– Эй! – Юноша наконец потряс спящую за плечо. – Эй! Да проснись же!
– Что? – Девушка распахнула глаза и, увидев Асотля, улыбнулась.
А грудь у нее ничего… Эх…
Сотник подмигнул и поинтересовался:
– А ты вообще кто?
– Тласоль, – потянувшись, засмеялась девушка.
Нет, все же она была красивая, даже изысканно красивая, с неким, можно сказать, парижским шармом. Упругая грудь, точеное, пусть несколько скуластое лицо, огромные черные, вытянутые к вискам глаза под сенью длинных ресниц… И животик такой манящий, плоский, с темной ямочкой пупка.
– Я вижу, что Тласоль. – Асотль дружески ущипнул девчонку за бок. – А откуда ты, Тласолька, взялась‑то?
– Из храма. – Девушка хохотнула. – Ты же сам сказал, что хочешь покаяться в каких‑то грехах. Вот всю ночь и каялся.
– А‑а‑а! Так ты из храма Тласольтеотль!
– Ну да. Именно! Я – жрица богини плотских грехов.
Вот к этим‑то плотским грехам жрица тут же и приступила, да с такой страстью! Сразу видно – была опытна в подобных делах, а других, наверное, в подобный храм не очень‑то и брали.
Снова потянувшись, Тласоль выгнулась, словно кошка, и принялась ласкать его с необузданной страстью истосковавшейся по телесной любви наложницы Сарданапала… Или уж, по крайней мере, опытной проститутки с улицы Пигаль. В общем, приставала…
А молодой человек не особенно‑то и сопротивлялся.
Да‑а‑а… Она умела многое! Асотль даже не ожидал. И это – индеанка? И так и этак… а потом еще и еще…
– Можно, я буду звать тебя Тла‑Тла? – в перерывах между утехами любви осведомился Асотль.
Жрица улыбнулась:
– Близкие друзья называют меня именно так.
– И много у тебя близких друзей?
– Достаточно. Но ты – самый близкий. Иди же ко мне, мой вождь!

Асотль понимал, что срывается, срывается уже давно, поскольку после славной победы у скалы Ягуара ничего существенного в его жизни не происходило. Вообще ничего. Будучи сотником, молодой человек, конечно же, занимался своими обязанностями – контролировал обучение воинов, но в мирное время эти обязанности были столь необременительны, столь смехотворны, словно бы их и вообще не существовало. Да и эти‑то дела, к стыду признаться, Асотль переложил на плечи десятников.
Таким образом, у него неожиданно возник избыток времени, чего до того практически никогда не было, и этот избыток подействовал на юношу катастрофически: просто некуда было деться от вдруг одолевших его дум. Отдыхал ли он на ложе, прогуливался ли в храмовых садах, сидел ли с отсутствующим видом в компании друзей – постоянно лезли в голову мысли о прошлом. И хорошо бы еще о той, перепелкинской жизни, по сути банальной, пустой и тоскливой, – так нет же, еще очень часто вспоминалась Ситлаль. Они ведь так и не увиделись тогда в Колуакане, в храме озерной богини Чальчиуитликуэ, не смогли, точнее, это Асотль не смог, не сумел, не рассчитал все, как надо. Хотя кто же мог знать, что в том же храме – и, верно, за тем же самым – объявится вдруг Тесомок? Он ведь, несомненно, узнал Асотля, узнал… И что из того? О том, что беглец из Колуакана, несостоявшаяся жертва Тескатлипоке, жив, Тесомок должен был знать и раньше – от жрецов или мог видеть сам, присутствуя на богослужении. И никогда никому бы не обмолвился о своем знании – утверждать, что предназначенный в жертву исчез, значило подвергнуть сомнениям действия жрецов, нажив себе таким образом смертельных врагов. Тесомок, конечно, глуп, но не настолько же! Звездочка, Звездочка…
Асотль все отчетливее понимал, что у них с Ситлаль нет никаких шансов на какое‑либо совместное будущее, просто никаких и ни при каком раскладе. Асотль в Колуакане – никто и уже туда не вернется, что же касается Звездочки, то в лучшем случае она согласится стать великой жрицей Уицилопочтли – живой богиней ацтеков, как того и хотел ее отец Ачитомитль, хитрый и могущественный вождь колуа.
А от того – от живой богини – не могло выйти Асотлю никакого толка, ничего бы не обломилось, хоть тресни напополам!
Дело еще боле усугубляли типично перепелкинские мысли – все, дурак, терзался: как там выборы? Кто победил? Как будто хоть что‑то от этого изменилось бы, ведь ясно, что в избирательной системе всегда побеждают те, кто дергает за нити, в чьих руках все: от телевидения до подметных бульварных листков. Одни и те же люди определяли, определяют и будут определять политику и всю жизнь, здесь, в долине Анауак, их называли «те, кто всегда ест этцалли». «Жирные пожиратели лепешек», одним словом. Перепелкин‑Асотль сам таким был… и оттого сейчас сам себя стыдился. Стыдно было за ту пустую и никчемную жизнь. Ну, сам всего достиг, ну, деньги были, власть, успех… и что? Счастья‑то не было, даже намеком… Ну, не считать же за счастье «Линкольн» с охраной, рестораны да хитромудрую плутовку Леночку… Предавшую его совместно с одним из тех, кого считал лучшими друзьями.
И где же оно, счастье? Родная дочь – и та от него отшатнулась, а он ведь все для нее… По крайней мере старался, ни в чем не отказывал, а возможности имелись большие – может, это и оттолкнуло? Все суетился, суетился: презентации, подставы, разборки… выборы, наконец. И для чего все, зачем, к чему? Уже и не вспомнить, когда был счастлив… Ну разве что играя джаз – это да. А в остальном – и вспоминать нечего. Не было никакой жизни – один гнусный бизнес. Забирал все время, высасывал все жизненные соки… Пока наконец не высосал.
И вот теперь Геннадий Иваныч Перепелкин – Асотль. Молодой индейский парень, для своих лет добившийся уже немалого… И снова теряющий любовь!
Нет! Нет!
Не думать об этом!
Ведь уже и здесь есть друзья, есть возможность забыться, расслабиться… Тла‑Тла, юная жрица богини порока, ушла уже, но звала, звала в гости в храм Тласольтеотль, и, сам не зная почему, юноша чувствовал тягу к этой девушке… Может, это потому, что она такая необычная? Такая раскованная, развратная и с ней легко? Хотя нет, не только из‑за этого. Было в этой жрице что‑то еще, что притягивало… Да, наверное, эта легкость, легкость общения – попили вина, пообщались, переспали, получили удовольствие, разошлись. Разбежались, оба вполне довольные друг другом, – и никаких проблем. Вот эта легкость, наверное, и была сейчас Асотлю нужна – отвлекала от тяжелых мыслей.
Дернулась на двери циновка:
– Ты спишь, мой командир?
– Облезлый тапир тебе командир, – хрипло засмеялся сотник. – Не стой у порога – заходи.
Мягко, по‑кошачьи ступая, в комнату вошел Касавач‑Казанова, элегантный, красивый и весь какой‑то порочный, испорченный…
«То‑то ты сам нынче – образец добродетели», – сам на себя огрызнулся Асотль и, кивнув на плетеную бутыль с бражкой, спросил:
– Будешь?
– Когда это я отказывался, командир?
Асотль поморщился: ишь, «командир», говорит, словно бывалый урка. Ладно, черт с ним, нечего придираться, в конце концов, лучшего спутника для посещения злачных мест просто не придумаешь. Не тащиться же одному! Тем более – дорогу плохо помнил.
– Ну, что там этот храм? Гнездо разврата?
Касавач усмехнулся:
– Да ты и сам помнишь. И многие говорят – да.
– Грешники?
– Нет, те, кто искупает грехи.
– Чтобы искупить, надо сначала наделать. Не согрешишь – не покаешься.
– Это ты верно сказал! – Десятник расслабленно ухмыльнулся. – Скоро стемнеет. Нам бы уже пора. Дорогу‑то помнишь?
– Честно сказать – не особо. А ты?
– Ежели что – спросим. Пошли, пошли. Говорю же: пора.
– Ну, пора так пора.
Пожав плечами, Асотль поднялся с ложа и, накинув на плечи украшенный перьями плащ, махнул гостю рукой:
– Я готов. Идем.
Они прошли через внутренний двор, через сад, мимо беседки, служившей иногда и местом для веселых попоек – конечно, не для таких юнцов, какими еще совсем недавно считались они сами.
Асотль чувствовал, как из‑за колон, с террасы, из глубины казармы смотрят на них молодые воины – кто с осуждением, а кто и с завистью, как будто бы точно знали, куда именно отправились их командиры.
Сипак, как всегда, отпросился на эти дни на охоту, звал, конечно же, и Асотля, да тому как‑то было влом куда‑то там идти за город, носиться по горам, подстерегая дичь… Не пошел. Зато составить компанию охотнику неожиданно согласился Шочи, до того вовсе не пылавший страстью к выслеживанию диких зверей. Конечно же, он просто не хотел сопровождать старого друга, отговаривал, увещевал, потом, видя, что тщетно, обиделся, надулся – и вот ушел вместе с Сипаком. Что ж, да пошлют им боги удачу.
То же чувство – будто все смотрят на них с осуждением, будто все кругом знают, куда именно они сейчас идут, – не покидало юношу и за воротами казармы, и оттого он чувствовал себя как‑то неловко, несмотря на то что шагавший чуть впереди Касавач постоянно оборачивался, смеялся, шутил.
Вот и верь в сказки о целомудренности ацтеков! Достаточно просто послушать хвастливые речи Казановы, да что там послушать, достаточно на него только взглянуть. О, какой походкой идет он, дитя порока, как виляет бедрами при виде женщины любого возраста и любого звания, будь перед ним хоть бегущая с охапкою зелени юная девчонка‑рабыня, хоть почтенная матрона, возвращающая из храма в сопровождении слуг.
Касавач, улыбаясь, подмигивал девчонке – та смеялась, вот ведь чертовка, да лучше бы ты помолилась богам целомудрия да окрасила жертвенной кровью свой язык, проливая на алтарь богов тягучие щедрые капли. А матрона‑то, матрона – тоже еще, почтенная знатная дама! Ах, каким долгим взглядом провожала она молодого нахала, посмевшего… Нет, не заговорить, только лишь пристально посмотреть прямо в глаза… Вот уж этот чертов Касавач – он что, умеет привораживать взглядом? Судя по поведению дам, умеет.
– Слушай, парень, – не выдержав, усмехнулся Асотль. – Мне кажется, мужья многих знатных дам уже давно должны бы тебя кастрировать!
– Уже пытались, – парень охотно поддержал тему. – Их же жены им меня и не отдадут, никогда не позволят со мной это проделать. Женщины, мой дорогой командир, это великая сила. Особенно женщины, в которых ты сам пробудил вулкан!
– Эй, эй, осторожней! Как бы этот вулкан не забросал камнями тебя самого.
Так вот и шли. Асотль чувствовал себя скованно, Касавач напропалую шутил.
– Есть там пара девчонок, в этом храме порока, – ничуть не стесняясь, в голос сообщал на ходу любвеобильный десятник. – Все ошивались у наших казарм. Симпатичные такие девки, младшие жрицы. Одну зовут Пилли, другую… мм… Тла‑Тла… Да‑да, Пиль‑Пиль и Тла‑Тла, две подружки, две… Ладно, не буду говорить гадостей.
Ого, оказывается, Казанова знает Тла‑Тла!
Не сказать, чтоб это известие показалось Асотлю таким уж приятным. Почему, понятно, все‑таки многие мужчины по натуре своей – собственники, хотя далеко не все… Тот же Касавач, например. При всех своих недостатках, если надо, отдаст последнюю рубаху… И последней девкой вполне по‑братски поделится.
Так что черт с ним… И все же любопытно…
– Слышь, Касавач. У тебя что‑нибудь было с этой… Тла‑Тла?
– Да нет, пока не было. Но скоро будет, не сомневайся. Ого, командир?! Ты что так нахмурился? Что, сам положил глаз на эту… ммм… жрицу? Так не переживай, нашел из‑за чего! Я к ней не буду цепляться, обещаю, в конце концов, Пиль‑Пиль тоже далеко не дурна, клянусь всеми богами и богинями вод! Так что ты не думай…
– Да не думаю я ни о какой Тла‑Тла, с чего ты взял? – раздраженно буркнул сотник и осмотрелся по сторонам. – Ну и где тут храм?
Путники уже вышли на самую окраину города, точнее сказать, просто поселения, на город – к примеру, такой, как тот же Колуакан или Шочимилько, – эти группы кое‑как кучковавшихся дворцов, храмов и хижин, честно говоря, походили мало. Так, слабое подобие.
– Так. – Касавач неожиданно задумался, с видимым любопытством осматривая округу.
Странно, а Асотль‑то думал, что этот тип прекрасно знает все злачные места. Выходит, не все.

Оба озадаченно осматривались, пока не увидали идущую, видимо, с озера пожилую женщину с полной свежей рыбы корзиной за спиной. Скромно одетая, с морщинистым добрым лицом, она, верно, была чьей‑то служанкой, скорее всего из тех, что держат за члена семьи; впрочем, быть может, эта женщина и вовсе была не служанкой, а супругой какого‑нибудь почтенного ремесленника‑масеуалли, матерью, бабушкой и нравственной опорой семейства. Нет, у такой стыдно было спрашивать!
– А я спрошу, – решительно заявил Касавач. – Мне не стыдно. Эй, бабушка! Не скажешь ли, почтеннейшая, где тут…
Оп! И Казанова неожиданно замолк, застеснялся, столкнувшись с безмятежно‑добрым взглядом темных, чуть‑чуть навыкате глаз этой доброй старушки.
– Я… Мы… Мы просто хотели спросить…
– Небось, ищете храм порока, парни? – ласково улыбнулась женщина. – Вон, видите старый клен?
Она махнула рукой, и Казанова кивнул:
– Угу. Видим.
– Так вам туда. Дойдете, а там спросите – каждый покажет.
– Спасибо, бабушка, да не оставят тебя своими милостями богини и боги.
Хором поблагодарив добрую женщину, приятели зачем‑то оглянулись и, выждав, когда старушка скроется из виду, быстро зашагали в указанную сторону, к старому, в узловатых потеках коры клену, в гордом одиночестве росшему на вершине невысокого холма, по сторонам которого располагались какие‑то хижины и приземистые строения самого подозрительного и убогого вида.
На вершине холма, у клена, смеясь, играли дети, мальчики и девочки, лет, наверное, пяти или даже четырех, еще без одежды, голенькие, грязные, смешные.
– Ммм… – задумчиво промычал Казанова. – И куда же теперь? Бабуся сказала – каждый покажет… Но не этих же детишек спрашивать?
– А почему бы и нет? – Асотль усмехнулся и, присев на корточки, подмигнул одному из игравших в грязи парнишек, показавшемуся юноше постарше и посмышленей других. – Эй, парень!
Дети тут же перестали играть, и паренек, раскрыв щербатый род, заинтересованно уставился на сотника.
Ишь, улыбается… Интересно, зуб ему в игре дружки выбили или сам выпал – потому как молочный? Нет, наверняка выдернули родители, принести в жертву богам по случаю какого‑нибудь очередного религиозного праздника.
– Мальчик, не знаешь ли, где тут новый храм? – широко улыбаясь, поинтересовался Асотль.
– А! Хлам полока! – понятливо засмеялся малыш. – Многие его сплашивают.
– Так куда идти? В какую сторону?
– Сказать?
– Скажи, скажи.
Ребенок вдруг надул губы и, хитро ухмыльнувшись, спросил:
– А сто дас?
– В лоб тебя щелкну! – не выдержав, заругался было Казанова, однако Асотль тут же урезонил его быстрым укоризненным взглядом. – Эх, не умеешь ты общаться с детьми, Касавач!
И, повернувшись к малышам, отлепил от пояса кусочек застывшей смолы:
– Вот. Жвачку хотите?
Смолу эту часто жевали все местные индейцы, кроме беременных женщин – для тех она почему‑то считалась опасной.
– Зеватьку?! – Детишки заинтересованно переглянулись. – Плавда дашь?
– Правда, правда, клянусь великим Уицилопочтли! Вкусная жевка, ах. – Асотль плотоядно облизнулся. – Я ее очень мало жевал, чуть‑чуть только.
– Давай! – решительно молвил щербатый.
– Сначала покажи дорогу! – Сотник тоже был хитрым.
– Да вон туда, где кустики… Класную клысу видишь?
– Красную крысу?
– Да не клысу, а клысу…
– Он, похоже, о крыше говорит, командир. И впрямь, вижу одну – красную.
– Так, значит, нам туда. Спасибо, парень!
– Ежели соврал – вернусь и оторву тебе уши, – на всякий случай, уходя, предупредил Касавач и, состроив страшную рожу, добавил: – Будет что принести в жертву тлалокам на будущем празднике гор!
Во! Запугал ребенка! Вот и позволяй таким типам общаться с детьми. Тлалоки – это были такие горные божки, небольшие, но до чрезвычайности злобные, впрочем, особо добрых средь местных богов отродясь не водилось, исключая разве что Кецалькоатля. А праздник гор – на самом деле довольно красочный и веселый, если не считать воплей традиционно приносимых в жертву детей, – наступал уже очень скоро, буквально через пару‑тройку недель, 1 октября, в первый день тринадцатого месяца года Ягуара эпохи пятого солнца.
– Похоже, мы с тобой, Касавач, последние девственники этого городка! – спускаясь с холма, на ходу буркнул Асотль. – Всем остальным храм порока уже давно отлично известен. Всем, в буквальном смысле слова – от мала до велика.

Святилище богини плотских радостей Тласольтеотль, в просторечии именуемое без особых затей храмом порока, располагалось… гм‑гм… наверное, если бы не целые гирлянды цветов, сие угрюмого вида строение, сложенное из наспех пригнанных плит, можно было бы назвать сараем. Своей неухоженностью, свежей, но уже на треть осыпавшейся штукатуркой и полным отсутствием даже намека на архитектурный стиль сие строение внезапно напомнило Перепелкину родину: именно такие домишки, выстроенные в советское сталинско‑хрущевское время, обычно располагались на главных площадях многочисленных городков и поселков кондовой российской провинции, откуда, если верить классику, «хоть три года скачи, ни до какого государства не доскачешь».
Цитату Перепелкин‑Асотль помнил плохо и даже сейчас, к стыду своему, вряд ли бы точно назвал ее автора, однако повторить чужую мудрость не преминул, больно уж, по его мнению, она была сейчас кстати:
– Ну и глушь! Отсюда хоть три ночи беги, ни до какого храма не доберешься!
– Так вон же он, храм, – невозмутимо кивнул Касавач.
– Что‑то он какой‑то пустой, подозрительный… Не храм, а какой‑то пакгауз! – Асотль повел носом. – И, кажется, паленым пахнет.
– Точно, горит что‑то, – понюхав воздух, согласился десятник. – Но, кажется, не здесь, просто ветер… Ммм… Этцалли у кого‑то пригорели! Вот раззявы‑то. Ну что, командир, пойдем?
– Опять «командир»! – Асотль разозлился. – Сколько раз тебе говорить – оставь ты свой блатной лексикон! Некрасиво это, понимаешь?
Фразу Касавач, конечно, не понял – еще бы! – зато хорошо уловил прозвучавшее в ней недовольство и, смущенно хмыкнув, отвернулся:
– Кажется, у них здесь вход. Эй! Здесь есть кто‑нибудь?
– А кого тебе надо, парень? – немедленно осведомились откуда‑то сверху, как понял Асотль, с неширокой террасы, располагавшейся не так уж и высоко – метрах в двух, спокойно можно было бы дотянуться рукой.
Почти всю террасу занимали огромные букеты цветов, не дававшие никакой возможности рассмотреть говорящего… Или говорящую, голос был похож на женский… Или мальчишечий… Такой с хрипотцой, наглый…
Сотник поднял глаза:
– У вас, что ли, праздник сегодня?
– А вас что, звали?
– Конечно. Иначе с чего бы мы приперлись? Тла‑Тла здесь?
– Или Пиль‑Пиль, – поспешно добавил Касавач.
На террасе вдруг замолчали, и Асотль уже присматривался, как бы туда половчее запрыгнуть, тем более что снаружи бы и не увидел никто – уже темнело, как обычно в этих местах, ночь наваливалась внезапно, почти без сумерек.
– А! – наконец, когда приятели уже почти решились взять храм нахрапом, вновь подал голос неизвестный… Или неизвестная. – Так вы и Тла‑Тла, и Пиль‑Пиль знаете?
– Они нас сюда и звали.
– Что же вы раньше‑то не сказали? – Из‑за букетов высунулась любопытная рожица – ну точно, пацан, лет на вид пятнадцать, может, чуть старше. – Заходите, уже почти все собрались.
– Так мы и хотим зайти, неужели не ясно? – раздраженно воскликнул Казанова. – Только вот не знаем куда.
– Сейчас… я спущу веревку.
– Ты слышал, друг мой? Веревку! О, как тут все закручено. Чувствую, мы не зря сюда пришли.

Глава 18
Вино, женщины, песни
1324 г. Осень. Мешикальтцинко 

– Но они будут смотреть друг на друга… Они так смотрят друг на друга… Мне стыдно за нее.
Франсуа Мориак. «Галигай»

О, как прекрасно танцевали девушки‑жрицы! Изгибаясь смуглыми обнаженными телами, словно болотные змеи, они то припадали к земляному полу, то, взмахивая руками, точно крыльями, взмывали, рвались вверх – к потолку, к крыше, к небу.
В руках музыкантов‑жрецов ритмично били барабаны, в такт танцу извивалась, дергалась в конвульсиях мелодия, выводимая тростниковой флейтой. Пахло людским потом и сладковато‑пряным ароматом трав и цветов. Цветы и травы здесь были повсюду: свисали с потолка, коврами драпировали стены, разноцветными гирляндами ниспадали к ногам улыбающихся каменных идолов. Богиня порока и удовольствий не любила кровавых жертв – только цветы, танцы и песни.
Очень симпатичная богиня, в отличие от всех прочих.
Улыбаясь жрицам, Асотль и Касавач сидели на корточках у дальней стены, в числе прочих приглашенных наслаждаясь танцем.
Музыканты играли. Плясали девушки. Рекой лилось вино.
– Неплохая бражка, – хлебнув из глиняной чаши, скупо похвалил сотник. – А что, Касавач, не зря мы сюда пришли? Мне пока нравится.
– Конечно – не зря, – вытирая губы рукой, согласно промолвил Казанова. – Ты посмотри только, командир, какие здесь девки! Умм!!! Так бы сейчас их и съел!
– Подожди. – Асотль передал опустевшую чашу вмиг подбежавшему жрецу и расслабленно улыбнулся. – Не ешь сейчас – дай доплясать, видишь, сколько людей на них смотрит?
Не то чтобы в храме было много народа, просто само помещение, представлявшее собой почти правильный прямоугольник размерами шагов двадцать на тридцать, едва вмещало всех пришедших гостей, расположившихся вдоль стен и у входа, напротив которого, у противоположной стены, возвышалась выточенная из черного базальта статуя Тласольтеотль, богини плотских утех и порока. Оранжевые блики светильников скользили по блестящему телу богини, изображенной в виде прекраснейшей женщины с вытянутыми к вискам раскосыми глазами. Жертвенной плиты, как у других богов, перед статуей не было, жертвенник заменяла большая ваза, заполненная дурманяще пахнущими букетами цветов.
Цветы, а не вырванные из грудных клеток сердца, не кровь.
Молодые жрецы бесшумно сновали, разнося вино, по стенам жарко горели светильники, а сам украшенный букетами храм, казавшийся при свете дня скупым и невыразительным, сейчас принял облик поистине земного рая.
Мерцающий оранжевый свет, ритмичные звуки музыки, скользящие тени жрецов, вино… И танец, танец – великолепное действо, волнующее сплетение нагих девичьих тел.
Асотль краем глаза осматривал собравшихся. Судя по одежде… Да мало ли кем они были, если судить по одежде: может быть, вон тот, разодетый павлином, – скромный купец‑почтека, который, по обычаю, должен ходить чуть ли не в рубище, а здесь вот, в храме любви, он сбросил свой скромный плащ, выставив напоказ драгоценности. Рядом с купцом – или все‑таки он какой‑нибудь чиновник, управитель городского квартала, староста общины‑кальпулли? – скромненько примостилась группа молодых людей, на вид несколько старше Асотля и Касавача, но все же еще достаточно молодых, быть может едва только женившихся. Кто эти люди? Чиновники, писцы, воины? Быть может, кто‑то из них придворный архитектор, или поэт, или даже жрец какого‑нибудь из основных и почитаемых храмов? Все может быть.
И что же – все они пришли сюда замолить грехи? Что‑то не очень на то похоже: больно уж сладострастные и довольные у этих грешников лица… Нет, они явились сюда вовсе не для того, о, нет – они пришли насладиться, получить удовольствие. И уже наслаждались, пока только вином, музыкой и танцем прекраснейших нагих девушек – юных жриц богини порока.
Да, несмотря на весь свой неказистый вид, храм Тласольтеотль, вне всяких сомнений, являлся сейчас самым приятным местом Мешикальтцинко. И люди сюда тянулись – далеко не все приходили в экстаз от кровавых жертв, иными словами – были и нормальные, не все полудурки. И эти нормальные – по крайней мере, те из них, кому повезло, кого пригласили, – находились сейчас здесь.
Жрицы кончили танец, упали в рассыпанные по полу цветы, распростерлись ниц перед богиней плоти.
А потом началось пиршество! Юные жрецы, двигаясь бесшумно и ловко, расстилали циновки, расставляли принесенные на больших серебряных подносах яства – жареные кукурузные хлебцы, этцалли, вареные бобы, тушенное в соусе чили мясо маленьких собачек, разводимых специально в гастрономических целях, помидоры, сладковатый картофель, бобы, жареную и вареную рыбу, мед, земляные орехи, высушенные на жарком солнце ломтики тыквы…
Интересно, за чей счет весь этот банкет? Раз платы не требуют, так, вероятно, все это за счет заведения. Хорошо бы… Хотя, если уж на то пошло, Асотль и сам мог заплатить, уж не бедствовал, слава богу, вернее сказать, богам.
Девчонки – Тла‑Тла и Пиль‑Пиль – подсели к приятелям минут через десять после окончания танца, глаза их излучали довольство и возбуждение.
– Выпьете, девочки? – светски предложил Касавач.
Те разом кивнули:
– Сегодня можно.
Ага, а вчера, выходит, было нельзя? Ну да, как же…
Вокруг звучала тихая музыка, в разгоряченном воздухе висели густые клубы табачного дыма и пряный запах цветов.
– Пойдем в сад, здесь так душно, – обняв Асотля за плечи, тихонько шепнула Тла‑Тла.
Юноша скосил глаза:
– Так, может быть, на террасу?
– Нет‑нет, в сад… Ты увидишь, как там красиво!
Ага, увидишь, как же – это в полночь‑то! Ночи здесь темные – глаз выколи. Хотя сегодня луна…
Луна казалась огромной. Она висела над храмом круглой сияющей оранжевой глыбой, исполинским жертвенником лунной богини Мецтли. Интересно, Мецтли тоже требует человеческих жертв? Скорее всего – да, ибо все здешние боги просто какое‑то скопище садистов и кровососов. Кроме, вот, Тласольтеотль… И, быть может, Кецалькоатля, ведь это он утверждал, что всем богам совершенно не нужно ни человеческих сердец, ни крови – достаточно букетов цветов. Чего‑чего, а уж цветов тут было много – великому Кецалькоатлю, несомненно, понравилось бы.
Оказавшись на тихой аллее, Асотль посмотрел на девушку, в лунном свете казавшуюся самой богиней. Кроме красивого плаща из птичьих перьев, небрежно наброшенного на голые плечи, никакой одежды на юной жрице не было, если не считать за одежду узенькую золотую цепочку на бедрах.
– Ты хотела показать мне сад, Тла‑Тла?
Вместо ответа девушка прильнула к Асотлю, прижалась всем своим горячим, жаждущим плотской любви телом…
Они повалились в траву, любовники, сведенные богиней порока во имя плотских утех. Сам не свой, юноша ласкал упругое юное тело, чувствуя, как нежные руки гладят его плечи и спину…
Из дверей храма, с террасы доносились музыка и негромкий смех… Перекрываемый повсеместными раздающимися в саду стонами… Стонами плотских утех.

Тла‑Тла явно навязывалась, переходя ту грань, что соответствовала бы «просто знакомству», пусть даже такому приятному. Юная жрица делила постель с сотником почти каждую ночь и, уходя, обязательно уславливалась об очередной встрече. Уславливалась… Нет, пожалуй, даже напрашивалась, игриво, вроде бы в шутку, но вместе с тем весьма напористо и рьяно.
Зачем? Лелеяла какие‑то планы? Ну, это вряд ли: как успел разузнать Асотль, все жрицы храма Тласольтеотль давали обет безбрачия, отличаясь этим от служительниц все прочих богов, которые – за небольшим исключением – вполне могли позволить себе иметь семью и жить дома, являясь в храм как на работу.
Обет безбрачия – это было серьезно, тут вообще серьезно относились ко всем обещаниям, данным богам, – слишком уж эти боги были жестокими и мстительными, такими же, как их жрецы.
И, тем не менее, Тла‑Тла, полное впечатление, желала стать тенью молодого сотника, и тот недоумевал: почему? Быть может, он ей просто нравился? Очень может быть, что и так, но… Но жрица – человек подневольный, тем более – занятой, уж в храме любых богов всегда найдется работа. А тут такое впечатление, что свободного времени у этой развратной – да‑да, развратной, больше уж никак не назовешь – девчонки имелось хоть отбавляй. Учитывая местную специфику, такое просто не могло происходить иначе, как с ведома и разрешения старшей жрицы… Или – по ее приказу.
А чем и кого мог заинтересовать простой, пусть даже увенчанный зелеными перьями победителя, сотник? Пожалуй, что никого – кому нужен‑то? Какой‑то там сотник, не шибко важная птица…
Если только старшая жрица не планирует крутить через него какие‑то свои дела. Тогда всплывает вопрос: а какие такие дела через него можно крутить? Асотль не государственный чиновник, не староста общины‑кальпулли, ничего такого разрешить не может, как, впрочем, и запретить, властью обладает минимальной – только над своей «сотней», да и то большей частью во время военных действий, которых, слава богам, со времен приснопамятной битвы цветов покуда так и не случалось.
Так зачем же, зачем?
Ох, не зря, не зря приходила к нему Тла‑Тла, не только из‑за плотских утех, хотя и они ее тоже влекли – это было видно, как было видно и то, что в черных сияющих глазах юной жрицы не искрилось ни капли… не то чтобы любви, а даже какого‑то чувства, одна лишь похоть… Похоть и интерес.
Эта хитрая и навязчивая девчонка быстро надоела Асотлю, хотя, конечно, и развлекла… Да что там греха таить – прогонять такую любовницу не очень‑то и хотелось, тем более та и не просила многого – ну, может быть, немного вина, верней, бражки и, конечно, любовных ласк.
А может быть, она просто хотела родить?
Вряд ли, тогда ее просто выгнали бы из храма, сама же Тла‑Тла и рассказывала, что в храме завелись мыши, изгрызли цветы и разноцветные ленты – верный признак прелюбодейства. Хотя прелюбодеяние для богини порока, наверное, никакой не грех… И тем не менее…
Ах, что же тебе все‑таки нужно, девушка?
Асотль терзался, конечно же, терзался подобными мыслями, приходившими обычно к утру, вставал, торопливо выпивал кружку воды из стоявшего у изголовья большого глиняного кувшина и, посмотрев в полированное зеркало, усмехался самому себе, смеялся: а не параноиком ли он становился? Может, действительно, проще все? Ну просто‑напросто понравился девке, парень‑то видный – бывает!
И все чаще вспоминал Ситлаль. А ведь старался забыть, однако не получалось. Иногда даже, к своему стыду, представлял во время любовных утех, что в жарких объятьях его сейчас вовсе не гибкое тело жрицы, о нет – это Звездочка, милая Звездочка, единственная девушка, которую молодой человек искренне и по‑настоящему любил. Ситлаль – будущая старшая жрица… Или богиня ацтеков. Девушка с глазами как звезды…

Чтобы избавиться от вдруг охватившей его паранойи, сотник решил следить. Ведь если Тла‑Тла что‑то от него надобно, так она, наверное, должна бы интересоваться каким‑то его секретами, куда‑то бегать, кому‑то что‑то докладывать. Однако, с другой стороны, зачем жрице куда‑то бегать, она и так ходит в свой храм, там и докладывает все старшей жрице… Или кому‑то еще? А что? Что такое докладывает‑то? Сколько раз за ночь ее любил господин сотник? Тоже еще, секрет полишинеля… Самое‑то интересное, что никаких секретов, никаких тайн у молодого человека просто не было! Ну, если не считать самой главной – а это‑то уж вряд ли кого‑то из местных могло заинтересовать.
Старшая жрица… Вот, наверное, с нее и начать – с кого же еще‑то? И с Тла‑Тла… Надо запоминать, быть может, даже записывать, о чем вообще они разговаривают, что спрашивает эта девчонка. Именно так – что спрашивает… И за старшей жрицей последить – как вот только? Эх, жалко, Сипак на охоте. И Шочи. Ну, от Шочи в таких делах мало толку, а Сипак бы мог пригодиться. Ладно, пригодится еще – не век же они будут охотиться?
Асотль хотя и посмеивался над своими подозрениями, но ничего сам с собою не мог поделать и решил уж действовать так, как рассудил.
И достаточно быстро установил: Тла‑Тла почему‑то сильно интересовалась его происхождением. Постоянно, более‑менее умело сводя все к шутке, выспрашивала Асотля о его семье, о прежней жизни. Что это – просто извечное женское любопытство? Или нечто большее?
И самое главное, это были вопросы, на которые молодой человек конкретного ответа не давал, еще более распаляя девчонку… Ага, вот почему она так в постель и рвется? Ну, наверное, не только поэтому… Но и поэтому – в том числе.
И что такого она смогла вытянуть, выспросить, вызнать? Вряд ли Асотль рассказывал ей про Колуакан, о школе‑кальмекак, о приемном отце – жреце храма Кецалькоатля. Точно не рассказывал, осторожничал, хотя, конечно, о школе‑то вполне мог проговориться и даже наверняка говорил. Только не указывал, что школа эта располагалась в Колуакане, и вообще никак не намекал, что город колуа был для него родным.
Даже названия этого не произносил – Колуакан. Зато его очень часто вдруг стала упоминать Тла‑Тла!
Как‑то, прижавшись к юноше уже после охватившей обоих любовной страсти, жрица, мурлыкая, словно кошка, вдруг начала разговор об Асотле:
– Ты такой талантливый вождь, отличившийся и в сражении с коварными шочимильками, и в великой битве цветов, заставивший жестоких тлашкаланцев в страхе произносить твое имя…
Ага, вот оно! Гладко стелет… Интересно, о чем сейчас спросит.
Тла‑Тла ничего пока не спрашивала, просто продолжала свою речь, надо сказать весьма неглупо выстроенную:
– Такой человек, как ты, мой милый Асотль, несомненно, достоин большего, нежели должность сотника. Много‑много большего. Я просто удивляюсь, как ваш… Наш во… Как твои командиры не понимают этого? Они что – такие тупицы? Так тем хуже для них.
– Я не осуждаю своих командиров, – сдержанно отозвался молодой человек. – Они старше меня, им видней…
– Ха! Видней? – Девушка, распаляясь, приподнялась на ложе. – Такой храбрый воин, как ты, – настоящий герой! – должен уже иметь и большой красивый дом с садом, и слуг, и наложниц…
…И черный‑черный «Линкольн» с охранниками, и сеть ресторанов, транспортную компанию… И прочее, прочее, прочее…
Не выдержав, Асотль громко рассмеялся.
– Что ты смеешься? Что? – удивленно хлопнула глазами Тла‑Тла. – Или ты со мной не согласен? Значит, я чего‑то не понимаю…
– Я сам не понимаю, – откровенно признался сотник. – Не понимаю, кто бы это все мне мог предложить?
– А вот это – уже разговор, – сразу сменив тон, серьезно и тихо продолжала жрица. – Я знаю подобных людей… Как‑то столкнулась, совершенно случайно. Разговор зашел о тебе, нет, не думай, они его сами начали – вспоминали битву цветов, восхищались твоими подвигами… И все спорили: какую же должность ты теперь занимаешь в Мешикальтцинко? Начальник дворцовой стражи? «Военачальник с синими перьями»? Третий или четвертый, а быть может, даже и второй военный вождь?
Асотль лишь хмыкнул: ну ничего себе списочек! Только министра обороны не хватает.
– Кто‑то сказал, смеясь, что ты простой сотник, – произнесла Тла‑Тла с искренним сожалением. – Ты знаешь, даже мне это было больно слушать. А эти люди – купцы – очень удивились.
– И что это были за купцы? – Молодой человек пристально посмотрел на жрицу.
Та не отвела взгляд, о нет!
– Это были люди, которые могли бы обеспечить тебе то, чего ты достоин.
– Ах вот как? – нервно рассмеялся Асотль. – И что я им буду должен взамен? Предать свой народ, свой город? Чего ради?
– Этот город, Мешикальтцинко, вовсе не родной для тебя, – негромко произнесла Тла‑Тла.
Юноша вскинул брови:
– Откуда ты знаешь?
– Догадалась. Из твоих собственных речей… Нет, нет, ты вовсе его не ругал, не хаял Мешикальтцинко… Но в твоем голосе не было ни теплоты, ни любви, ни радости. Так не говорят о своей родине.
– Много ты знаешь! Не боишься, что я отведу тебя туда… Ммм… Куда надо?
– Нет. – Девчонка неожиданно схватила сотника за руку. – Асотль! Умоляю, поверь мне… И этим людям. Разве я не вижу – ты же себя губишь! Пьешь, шатаешься по злачным местам, словно совсем потерял себя, а ведь это так и есть? Что, этот толстый хвастун Кошчимек – начальник войска – сумел бы столь блистательно выиграть битву цветов? Навряд ли… Но кто он? И кто ты! Несправедливо, тебе не кажется?
– А кто тебе вообще сказал, что мир должен быть устроен по справедливости?
– Так говорят боги! Они все для этого делают…
– Да уж, делают. Все больше хлещут кровь.
Асотль встал и нервно заходил по комнате, затем, откинув прикрывающую дверной проем циновку, посмотрел на звезды.
Тла‑Тла поднялась, встала рядом, положила руки юноше на плечи. Потерлась щекой о щеку:
– Милый, поверь…
Молодой человек резко обернулся:
– Вот только не надо говорить, что ты меня любишь!
– А я и не говорю такого, – спокойно парировала жрица. – Просто… Просто ты стал мне небезразличен… Нет, это совсем не любовь, да и вряд ли я хоть когда‑нибудь полюблю кого‑то… Если хочешь, можешь назвать это дружбой…
– Дружба между мужчиной и женщиной? – Асотль вполголоса рассмеялся. – Да может ли такое быть?
– Почему нет? Тем более не скажу, чтоб мне было так уж неприятно…
– Ну еще бы…
– Не думаю, что это скажешь и ты. Я хорошая любовница, ведь правда?
Нежные руки жрицы храма плотских утех скользнули по плечам юноши к бедрам, горячие губы влажно защекотали шею… Асотль почувствовал, как прижались к его спине твердые, набухшие любовным соком соски…
И не смог устоять, отстраниться… Да и нужно ли было?
Два смуглых молодых тела сплелись в качающийся узор любви, обоим стало так хорошо, как может быть лишь в вечном мире грез…

– Хорошо, – наконец, растянувшись на ложе, произнес сотник. – Я хочу встретиться с этими людьми. Можешь устроить?
Тла‑Тла улыбнулась:
– А с чего ты взял, что я тебе что‑то предлагаю? Просто вдруг зашел разговор… Чисто случайно.
Ага, случайно. Вот хитрая бестия! Но, надо сказать, в постели она хороша…
– Что ты так на меня смотришь? Хочешь еще? Тогда иди…
– Постой. Ты не ответила мне. – Асотль схватил девушку за руку: – Так скажешь?
Та улыбнулась:
– Скажу. Но не сейчас… после. Быть может, уже даже завтра.
– Но как я…
– Я дам тебе знать.

Глава 19
Еще одна девушка…
1324 г. Осень. Мешикальтцинко 

Она почувствовала себя увереннее. И все повторяла, радостно и тихо:
– Значит, вот в чем дело! Какой же вы глупенький, мой дорогой!
Франсуа Мориак. «Галигай»

Через три дня обещанная Тла‑Тла встреча состоялась. Асотль поначалу волновался – а вдруг колуаканцы узнают его, однако, рассудив здраво, отмел все свои опасения. Ну кем он был в Колуакане? Обычный мальчишка, путь даже и сын жреца одного из почитаемых богов, парень, каких много. Вряд ли кто‑то из взрослых и уважаемых жителей города знал Асотля в лицо, так что опасаться было абсолютно нечего.
Сотник в своих предположениях не ошибся – купцы‑колуа его не узнали. Да и не могли бы при всем желании, слишком уж отличался молодой, уверенный в себе и несколько даже циничный командир ацтеков от застенчивого юноши, учащегося школы‑кальмекак в Колуакане. Словно это были совсем разные люди… Нет, лучше сказать: совсем другой человек… Совсем другой.
Надо отдать им должное – купцы недолго ходили вокруг да около: сразу и предложили некоторую вполне посильную помощь в обмен на… В общем, они много чего предлагали, но тоже не выходя за рамки разумного. Все как всегда, ничего личного, никакого дурацкого – упаси боги – патриотизма, деловые люди договаривались по‑деловому: вы нам – то, мы вам – это.
Асотль счел за лучшее изобразить изумление:
– Да чем я вам могу помочь‑то?
– Многим. – Один из купцов (двое других маячили в отдалении, возле храма, явно прикрывая встречу) улыбнулся, пригладив черные, редеющие на круглой макушке волосы. – Тебе просто надо будет иногда – не так уж и часто – куда надо, прийти, взять то, что скажут, сделать иногда то, иногда это. И самое главное, постараться достичь известных высот, сделать карьеру, поверь – у тебя все для этого есть.
Асотль и без них знал, что есть. И искренне недоумевал: если бы он смог спокойно сделать карьеру в ацтекском войске, то зачем тогда было шпионить для колуа? А ведь именно этим ему сейчас и предлагали заниматься.
– Я бы хотел подумать.
– Ты же уже подумал, если пришел. Разве нет?
Молодой командир дал себя уломать, согласился… Но буквально на следующий день явился с сообщением к Куэкальцину Четыре Пера. Асотль совсем не хотел на кого‑то там шпионить – и не собирался этого делать. Ну и что, что здесь, у ацтеков, карьера покуда не складывалась, но вовсе не факт, что она сложилась бы в Колуакане, предателей не любят нигде.
Рандеву состоялось в маленьком храме на самой окраине Мешикальтцинко, кстати, не столь уж и далеко от святилища плотских утех. Только этот храм был вообще никак не украшен. Низенький и убогий, он скорее производил впечатление хранилища сельхозинвентаря, нежели места поклонения даже самому непутевому богу. Да что там говорить, вот спроси сейчас, жрецом какого бога официально являлся Куэкальцин, Асотль не ответил бы, мало того, ничтоже сумняшеся, предполагал, что в сие религиозное дело не особо‑то вникал и сам жрец – это работа была для него отнюдь не главной, имелись и другие обязанности, весьма, так сказать, специфические.
– Молодец, что явился, – выйдя в притвор храма, вежливо улыбнулся жрец. – Нет, я в самом деле рад – мы давно не виделись. Пойдем выпьем вина.
Вслед за Куэкальцином юноша прошел в глубину храма, неприбранного и какого‑то запустело‑неуютного. Серые статуи забытых богов уныло стояли вдоль стен, по жертвеннику деловито сновали пауки и сороконожки. Да‑а… Кровью и людскими сердцами тут, похоже, не пахло! И то хорошо.
– Садись. – Поднявшись на террасу, жрец кивнул на небольшую скамеечку. – Сейчас нам принесут вина и этцалли.
– Я вовсе не голоден!
– Ну‑ну, – Куэкальцин Четыре Пера поцокал языком. – Неужели ты не согласишься разделить со мной скромную трапезу? Понимаю, ты обиделся за такое к тебе отношение…
– Да какие обиды? – Асотль было запротестовал, но тут же стих под жестким взглядом жреца.
– Столь блестящий успех – и столь унылое прозябание, – сочувственно вздохнул Куэкальцин. – Любой бы обиделся… Не думай, я тебя не забыл! Просто пока не складывается, но… Но верь, еще придет время!
Кулак жреца с силой ударил по скамье.
– Верь!
– Хотелось бы, – усмехнулся гость. – Когда оно только придет, это время?
– Когда я уничтожу всех своих врагов, – внимательно посмотрев на юношу, тихо произнес жрец. – Смею тебя заверить, это случится скоро… Скорей, чем некоторые думают.
Сотника так и подмывало спросить, кто эти «некоторые», но он сдерживался, слишком это было бы… не то что невежливо – опрометчиво даже.
– Пусть погибнут все наши враги! – Асотль поднял наполненную вином чашу.
Куэкальцин Четыре Пера улыбнулся, отпил:
– Ты хорошо сделал, что доложил о купцах, мой юный друг. Мог бы ведь и не доложить.
– Не мог. – Юноша дернул шеей. – Вот именно что не мог – все мои надежды связаны с народом ацтеков: здесь я уж известен многим. Что же касается Колуакана, то кому я там нужен?
– Верно рассуждаешь, – покивал жрец. – И, мне кажется, вполне откровенно.
– Так что мне делать с купцами?
– Да ничего – встречайся, получай задания. А как уж их выполнить, мы с тобой подумаем вместе. Как, ты говоришь, они вышли на тебя? Просто подошли?
– Да, на базаре… Я покупал там вино. Они, видно, у кого‑то спросили…
– Опрометчиво, опрометчиво… На их месте я бы встретился с тобой в каком‑нибудь безлюдном месте… Типа вот этого храма.
– На рынке было столько народу, что…
– Я понял. Так ты полагаешь, это была случайная встреча?
– Конечно же нет!
Асотль отозвался сразу, он давно уже предвидел этот вопрос, имея в качестве ответа «домашние заготовки». Да, колуа сначала долго следили – он как‑то мельком видел их у казармы, а потом еще в одном храме…
– В каком именно храме?
– В храме Уицилопочтли.

Почему‑то не хотелось рассказывать Куэкальцину о Тла‑Тла – перед глазами все стоял тот мертвый мальчишка, убитый птичьим пером. Жрец ведь мог его тогда и не убивать. Но убил – продемонстрировал свое могущество… Убьет, несомненно, убьет и девчонку, а ее все‑таки было жаль. Ну да, развратница, жрица плотских утех и в придачу шпионка. Не слишком ли много для одной? Ладно, ее дело, в конце концов, красиво жить не запретишь. Запуталась девочка, по всему – запуталась… Жалко было.
– Я пришел туда с другом…
– С каким другом? – Цепкие глаза жреца внимательно смотрели на собеседника.
– С Шочи… Это мой…
– Твой слуга, я знаю. Значит, подошли и предложили. Именно к тебе – почему?
Асотль хмыкнул:
– Я здесь покуда никто.
– Ну да, ну да… я знаю. Хотелось только, чтоб ты сам это сказал. Ну что ж… Как тебе понравилось вино?
– Неплохое.
– В самом деле? Я рад. А теперь иди, друг мой. Увы, у меня еще много, много дел.
Куэкальцин Четыре Пера устало улыбнулся – при этом ничуть не играя. Вид у него и в самом деле был довольно усталый…
– Скоро увидимся, – стоя на террасе, на прощанье выкрикнул жрец.
Юноша обернулся и помахал ему рукой. И улыбнулся. На этот раз – весело. Ведь завтра начинался праздник.

«Летящее копье» – так он официально именовался, 19 октября, первый день четырнадцатого месяца года, день, посвященный Мишкоатлю – богу охоты. Вот тоже в чем‑то славный был бог – не требовал в жертву людей, вполне довольствуясь дичью. Вот бы и другие боги так, но нет же! Давай им кровь, давай им вырванные из грудных клеток сердца, давай им человечью кожу. Упыри какие‑то, а не боги, и как только можно в здравом уме и твердой памяти им поклоняться? То ли дело Мишкоатль‑охотник или романтический юноша Макуилшочитль, «господин цветов», покровитель пиров и веселья… или та же Тласольтеотль, обворожительная богиня грехов. Все бы прочие боги такими были – куда светлее была бы вся местная жизнь!
Придя к такому выводу, Асотль весело ткнул локтем Сипака. Они втроем – Асотль, Сипак и Шочи – возвращались сейчас от храма бога охоты, вернее сказать, даже не храма, а всего лишь идола, каменного истукана, вкопанного в землю меж тенистых ив. Тут же рядом, перед статуей бога, имелся и маленький жертвенник, в жертву приносили не людей – дичь, в крайнем случае индюков.
Весело провели время и теперь, довольные, неспешно шагали в казарму. Странно, но Тла‑Тла стала приходить редко, наверное потому, что считала свою миссию выполненной… Сама считала или, скорее, те, кто за ней стоял. Было немного жаль – все же она так напоминала француженку…
Может быть, пойти сейчас в храм порока? Здесь не так уж и далеко… Только не говорить об этом парням, слишком уж они наивны и набожны, этакие святоши, ладно Сипак, но и Шочи. Хотя и Шочи ведь – простолюдин, масеуалли, попавший в кальмекак лишь волею случая и благодаря собственному уму.
Что‑то неудержимое прямо‑таки тащило Асотля в храм Тласольтеотль, скорее всего царящая там атмосфера изысканности и веселья, может, просто хотелось пообщаться с Тла‑Тла, а быть может, магнитом тянули желания плоти, в конце концов, сотник был молодым одиноким мужчиной, «испорченным юношей», как непременно заметили бы ханжи.
– Ты чего улыбаешься? – Шочи пристально посмотрел на своего товарища. – Вспомнил что смешное?
– Нет. – Асотль помотал головой. – Хотя, если наш бывший командир, славный Есуакатль, кажется вам смешным, то…
– Неужели ты идешь к нему в гости? – удивленно поинтересовался Сипак.
– Да, он меня звал.
Здесь Асотль не соврал, славный воин Есуакатль, занимающий ныне высокую и почетную, правда временами довольно хлопотную должность заместителя «сиреневого» вождя (начальника одного из городских ополчений), его действительно звал. Недели две назад, на рождение внука. Сотник тогда не смог прийти – имелись какие‑то неотложные дела, а скорее всего пьянствовал и было стыдно таким являться, но прислал с нарочным подарки и поздравление.
– Передавай славному Есуакатлю поклон, – улыбнулся Сипак. – Скажи, что мы его помним. Все наши воины.
– Передам, – Асотль пообещал это со всей возможной серьезностью. Действительно, к старому воину давно следовало зайти.
Но только не сейчас. Когда‑нибудь потом. Позже…
Сейчас «испорченного юношу» манило иное… Кстати, в храме порока скорее всего ошивается сегодня и Касавач – еще один «испорченный», которого уже ничем не исправишь, разве только придется кастрировать на радость «рогатым» мужьям.
Таким образом отделавшись от друзей, Асотль свернул на темную аллейку и задумчиво почесал голову, раздумывая: идти ли в храм Тласольтеотль сразу или немного подождать, покружить по саду? Надо сказать, для такой задумчивости имелись все основания: не раз и не два уже сотнику казалось, что за ним кто‑то следит. Кто? Купцы, шпионы‑колуа? Хорошо, если так. А если люди Куэкальцина Четыре Пера? Не очень‑то хотелось бы привести их к храму плотских утех.
Впрочем, очень может быть – все показалось, нервы…
Рассудив так, Асотль решительно направился на окраину… И тут вдруг услышал крик. Явно женский или детский – короткий, сдавленный, словно бы кого‑то душили.
Молодой человек застыл, прислушался… Крик повторился. Рядом, за кустами, послышалась какая‑то возня, плохо было видно – уже начинало смеркаться и садящееся за горами оранжевое жгучее солнце било прямо в глаза.
Вот снова крик:
– Помогите!
Асотль, уже не раздумывая, бросился бежать, жалея лишь об одном, что нет при себе верного макуавитля или хотя бы обсидианового ножа.
Быстрее! Еще быстрее.
Прыжок. Теперь раздвинуть кусты… Вперед!
Вот они!
То, что он увидел, напомнило Перепелкину‑Асотлю до боли знакомое действо, происходившее иногда в конце семидесятых годов во время танцев сразу за сельским клубом: трое оболтусов явно пубертатного периода – лет по пятнадцати‑семнадцати на вид, – разгоряченные парой бутылок портвейна (агавовой бражки, употребление которой для ацтекского подростка – смертный грех, за который вполне можно было угодить на жертвенник), раскладывали под кустом тоже не такую уж и трезвую барышню, на вид ровесницу опоросков. Барышня, явно предчувствуя что‑то нехорошее, как могла, отбивалась и верещала:
– Пустите, пустите… Не надо!
В общем, ничего интересного. Опороски, верно, еще во время праздника не совсем адекватно восприняли благосклонные взгляды девчонки, а может, и не только взгляды, а еще и улыбку – кто знает? Перпелкин за свою жизнь навидался таких девок, особенно в ранней юности: вырвутся из‑под мамкиной опеки, винишка выпьют, наденут юбку по самое некуда, еще и лифчик часто специально забудут – и пошли на танцы парней смущать! А потом вот верещат: ах, помогите‑спасите, изнасиловали! Изнасиловали? Да что вы! А кто вас заставлял такую зовущую юбочку надевать? Не юбочка, а какая‑то ленточка, задницу и то не прикроет. Ах, вы еще и кататься с ними поехали? На мотоцикле? Ой вы, девки, и дуры. Что же теперь кричите?
Вот так, похоже, и здесь…
– Что, не дает? – облокотившись о дерево, лениво осведомился Асотль. – Плохо просите. Лаской надо, лаской!
Опороски разом обернулись, один из них выхватил из‑за пояса плоскую деревянную дубинку:
– Иди куда шел!
– Что‑что?
– Говорю – проваливай!
Гопота – она везде гопота, хоть здесь, у ацтеков, хоть в каком‑нибудь леспромхозе: с такими говорить – только время зря тратить, лучше сразу бить. Вот это они понимают!
Асотль и не говорил больше: развернулся и прыгнул, угодил в ногой в грудь одному… Второму… У третьего выхватил дубинку да как дал по заднице! Опоросок завыл, поспешно скрываясь бегством, его незадачливые собутыльники уже давно ретировались и лишь угрожающе кричали из‑за кустов. Что‑то типа: вот, попадешься ты нам пьяным да связанным… Знакомая песня.
А теперь, как и принято, несчастная барышня должна броситься на грудь своему спасителю…
Нет, не бросалась. Плакала. Можно сказать, рыдала, роняя в истоптанную траву крупные, словно брильянты, слезы.
Сотник сел рядом:
– Ну что ты, не реви.
Никакого ответа, только слезы полились еще гуще.
– Да не реви, говорю же! – Асотль обнял плачущую девчонку за плечи. – Хочешь, домой тебя отведу? Поди, боишься одна?
– Да, да, если не трудно.
– Да нетрудно…

Девушку звали Моуашчиканаль, для краткости – Мо. Была она очень молода, но уже вдовица, по здешним (да и не только здешним) понятиям – вполне самостоятельная женщина, домохозяйка. Муж – какой‑то важный сановник – взял ее из деревни, батюшка с матушкой преставились два года назад, во время страшного голода, да и супруг их пережил ненадолго, поскольку был уже тривиально стар, пережил трех своих жен, а вот четвертую, молодую, увы, пережить не смог, не подфартило – плохо молил богов или молил хорошо, да не тех. В общем, умер, оставив безутешной вдове просторный двухэтажный дом с красивым садом и – как не преминула похвастать Мо – двадцать рыбачьих лодок, что промышляли рыбку на озере Шочимилько, принося сей честной женщине известный доходец, можно догадываться очень даже неплохой.
– А с молодняком что связалась? – вытянув на циновке ноги, добродушно поинтересовался Асотль. – Ай‑ай‑ай – такая солидная женщина, можно сказать дама.
– Да какая там солидная, – хлопоча у очага (интересно, а где же слуги?), обернулась вдовушка. – Я ведь еще молода… И…
Она вдруг устыдилась, замолкла – понятно, кому же хочется откровенничать с почти что незнакомым человеком, пусть даже со спасителем? Хотя, с другой стороны, только с незнакомцами откровенничать и можно.
– То есть, я так понимаю, любви захотелось? – усмехнулся гость.
– А и захотелось?! – Резко обернувшись, вдовица стрельнула глазами.
Ох, и бойкая же! Глаза горят, грудь колесом… Нет, двумя колесами (именно так, пусть и пошло!), мощная вся, крепенькая, сразу видно – из крестьян (даже если покойный отец и староста), и как такую огонь‑девку могли попытаться снасильничать? Тем более такие‑то опороски?
– Познакомились на празднике, я и смотрю – парни вроде бы неплохие…
– Угу, неплохие… Когда спят зубами к стенке. – Асотль негромко расхохотался – это приключение начинало его занимать. – Значит, слово за слово, они предложили выпить, так?
– Не так. Я сама предложила.
– Иди ты! Ну ты, мать, даешь!
– У меня и бражка с собой была, в крынке…
– Постой, постой, – умилился гость. – Ты, значит, их напоила, в кусты увела… Чего ж орала‑то? Этого ведь и хотела!
– Один, гад, вдруг кусаться начал.
– Кусаться?!
– Ну да… Да не в шутку, всерьез – шипел, кричал, что ему так нравится, что сейчас совсем загрызет…
– Псих, что ли? Бывает.
– Как‑как ты его назвал?
– Да никак. И что – сильно покусал?
– А вон, смотри!
Мо с готовностью задрала тунику до середины бедер, а потом и выше, обнажив все, что, наверное, и хотела обнажить.
Асотль даже крякнул – вот это девка! А ведь ее действительно покусали, и сильно – на боку, на бедрах и даже на груди до сих пор белели следы зубов, а кое‑где и кровило.
Прививку от бешенства надо скорей делать.
Вдовушка между тем сбросила одежку вообще. Улыбнулась:
– Жарко.
– Да и мне тоже… – Вытерев со лба пот, сотник поднялся на ноги и, погладив Мо по спине, обнял, кивая на видневшееся в соседней комнате ложе. – Ну что, пойдем?
Юная вдова не стала заставлять упрашивать себя дважды…
Она оказалась вполне даже ничего, не такой, правда, изысканной, как та же Тла‑Тла, но по‑деревенски непосредственной и искренней… Кстати, любила экспериментировать:
– Погладь меня здесь… А теперь там… Подожди, я повернусь…
В общем, было не скучно. Чего и следовало ожидать, по крайней мере Асотль ничуть не жалел, что не попал сегодня в храм плотской любви – неистовая в постели вдовушка сделала для этого все, молодой человек даже не ожидал подобной страсти!
– Еще, еще… Так! Так! Так!!!
Здорово, конечно… Но вместе с тем банально и немножко смешно.
– Ты что же, одна живешь? – ласково поглаживая Мо по плечу, поинтересовался Асотль.
Та кивнула:
– Одна.
– А слуги твои где? И детишек что, не дали боги?
– Слуг сегодня отпустила по своим деревням, все ради праздника…
Ага, скорее всего, чтоб не мешали, добрая ты наша…
– А дети у меня были – два мальчика‑близнеца. Одного мы с мужем принесли в жертву Тлалоку, другого – Тескатлипоке на Празднике урожая.
Молодцы родители – подсуетились!
– Слышь, все хочу спросить… Ты там, в саду, только от боли плакала?
– Ха, если бы! От обиды больше – полную крынку браги этим кабанам споила, и на тебе – при первой же опасности убежали. Ну отчего все мужики такие сволочи?

А потом она вдруг завела разговор о госте. Сказала, что слышала о его подвиге в войне цветов, что было неудивительно – об этом в городе знали все, еще пыталась расспросить Асотля о жизни: мол, какой у тебя дом, да какая должность, да сколько рабов, да…
Слушая вполуха, молодой человек смотрел на девушку враз поскучневшим взглядом и ждал… Ждал, когда же она скажет главное, то, ради чего и была затеяна эта якобы случайная встреча.
Она сказал, конечно, иначе ради чего было заводить весь этот разговор? Усмехнулась, проведя пальцем по волосам юноши:
– Асотль, в Мешикальтцинко тебя не любят.
Сотник ничего не ответил – пусть говорит. Уже знал, что последует дальше.
– Однако найдутся люди… которые помогут тебе.
– Ясно. – Молодой человек хмыкнул. – А я должен буду помочь им. Вот только кому? И чем?
Мо улыбнулась, но черные глаза ее оставались серьезными.
– А вот об этом мы с тобой поговорим позже.

Глава 20
Снова встречи
Осень – зима 1324 г. Мешикальтцинко 

«Это – убийца», – говорят нам, и нам тотчас же кажется спрятанный кинжал, зверское выражение, черные замыслы…
А. И. Герцен. «Былое и думы»

Первый день пятнадцатого месяца года, посвященный великому Уицилопочтли праздник подъема знамен, прошел, можно сказать, впустую. Как обычно, кликушествовали в храмах упыри‑жрецы, как обычно, приносили кровавые жертвы… Кстати, бывший командир Асотля Есуакатль, увидевшись с молодым человеком во время праздника, передал ему сетования жрецов – ведь в войне цветов не было взято ни одного пленного! Вот сволочи! Да ведь там такая была ситуация, что как бы и самих в плен не взяли. Однако что толку говорить? Старый воин был далеко не дурак и все понимал прекрасно, просто лишний раз предупредил о жрецах:
– Будь осторожен, Асотль. Это влиятельные и страшные люди – и они к тебе присматриваются.
Присматриваются… Молодой человек и сам бы к ним присмотрелся, потому как чувствовал: именно они мутят воду в Мешикальтцинко, они и некоторые военачальники, о которых пока еще мельком упоминала Мо.
Вообще‑то сотник вполне созрел для того, чтобы с ними встретиться.
Кстати, Мо оказалась никакой не вдовицей, а жрицей Тлауискальпантекутли – грозной богини «утренней звезды» Венеры, у которой, к слову сказать, пока не было храма, а все ритуалы проводились перед высеченным из камня изображением богини, в саду при храме Уицилопочтли.
Молодая жрица отыскала Асотля уже на следующий день после праздника, прислала мальчишку на тренировку молодых воинов.
– Господин…
– Что такое? – Сотник обернулся, увидев выглядывающего из‑за кустов незнакомого парня.
Оставив вместо себя Сипака, подошел ближе.
– Одна госпожа хочет видеть тебя сегодня, на закате дня.
– Где?
– Сказала, что к этому времени пошлет кого‑нибудь к воротам тельпочкалли.
Интересно, какая госпожа – Тла‑Тла или Мо?

На закате у ворот ошивался тот же мальчишка… Или другой – Асотль вполне мог и спутать. Грязный, с липкими от пота волосами и медно‑красной кожей парнишка, увидав выходящего сотника, сразу же бросился к нему:
– Господин Асотль?
– Ну.
– Идем. Госпожа ждет.
Они пошли вдоль грязной, утопавшей в пыли улочки, во время сезона дождей раскисавшей в совсем уж непролазное месиво. Улочка эта, кстати, считалась в Мешикальтцинко главной. Да и вообще весь город, точнее сказать, селение, большая деревня, в массе своей состоявшая из убогих, крытых маисовыми листьями хижин, за небольшим исключением представляла собой на редкость неухоженное место, словно бы люди поселились здесь временно и это прекрасно осознавали. Да, действительно, так оно и было, ведь эта земля принадлежала Колуакану, и ацтеки могли жить здесь только до той поры, покуда сохраняли верность колуа. Честно говоря, не очень‑то удобное было местечко, особенно в сезон дождей, который должен был вот‑вот начаться. Если бы разрешили владыки Колуакана, то, наверное, можно было бы подыскать что‑то и получше, поудобнее, с более здоровым климатом и меньшим количеством змей, которые здесь, в Мешикальтцинко, иногда ползали прямо по улицам, ничуть не стесняясь, это была их земля.
Наверное, вождь Ачитомитль, правитель колуа, мог бы пойти на такие уступки… если бы Теночк взамен сделал бы его дочь Ситлаль главной жрицей храма Уицилопочтли – живой богиней ацтеков.
Ситлаль…
Смешанное с сильным привкусом горечи любовное чувство никогда не угасало в сердце молодого воина, он искренне любил Звездочку, продолжал любить, хорошо понимая: быть вместе им не суждено никогда, вне зависимости, останется ли Ситлаль в Колуакане, жрицей озерной богини Чальчиуитликуэ, или переедет в Мешикальтцинко, приняв почетный и важный титул живой богини.
Юноша часто спрашивал себя: а что бы он мог сделать для своей любви? И все ли сделал? Может быть, стоило, наплевав на все и всех, просто нагло похитить Звездочку, увести из дворца с собой… гм‑гм… куда вот только? Поселиться вдвоем где‑нибудь в сельве, в охотничьей хижине? Вряд ли такое возможно для дочери вождя, да и небезопасно – в одиночестве здесь просто не выжить.
Умом Асотль понимал – ничего сделать невозможно, вместе с любимой им не быть… Однако он не мог приказать собственному сердцу.
Ситлаль – жрица и принцесса колуа… Может быть, воспользоваться налаживающимися шпионскими связями с колуаканскими купцами в своих корыстных целях? Проникнуть в Колуакан, повидать наконец Звездочку – ведь тогда так и не получилось. Проклятый Тесомок! Кстати, он виновен в смерти отца… Приемного отца… А какая разница? Разве этот добрейший человек, жрец Кецалькоатля, не был для юного Асотля настоящим отцом? По всем правилам, нужно бы за него отомстить… Убить Тесомока! Молодого колуаканского жреца… Соперника…
– Она сказала, что явится сюда. – Остановившись на окраине, рядом с плетнем и зарослями колючей акации, мальчишка просительно посмотрел на Асотля.
Ну? И что тебе дать‑то? Монетной системы здесь не было, какао‑бобов сотник с собой как‑то не прихватил… О! Жевательная смола!
– На, пожуй!
– Спасибо, господин. – Обрадованно поклонившись, мальчишка быстро ретировался – убежал.
Не успели затихнуть его шаги, как из‑за кустов показались четверо дюжих носильщиков, тащивших на плечах закрытый паланкин – обычное средство передвижение знати. Занавеска из тонкой хлопковой ткани дернулась… Получив приказ, носильщики опустили паланкин и застыли напротив сотника.
Асотль усмехнулся: ну вот и «Линкольн». Ничего нового под луной, люди совсем не меняются – то же тщеславие, хвастовство, позерство…
– Садись! – Из‑за занавеси вынырнула женская рука с золотыми браслетами на запястье.
Пожав плечами, молодой человек забрался в носилки, тут же подхваченные слугами.
Мо… Это была Мо. В длинном полупрозрачном платье, с синими перьями в волосах, в золотой диадеме. Ишь, вырядилась…
Неожиданно для себя юноша ощутил разочарование – все‑таки хотелось бы, чтобы сюда явилась Тла‑Тла. Пусть даже не в паланкине, пешком… Тла‑Тла куда веселее, чем Мо, да и связана с колуа… Эта же…
– Не спрашиваю, куда мы.
Паланкин мерно покачивался в такт шагам носильщиков.
Девушка засмеялась:
– Не спрашивай. Скоро увидишь сам. Очень влиятельные люди хотят встретиться с тобой.
– Наконец‑то решились!
– Не сразу… Они долго приглядывались.
– Для чего и послали тебя.
– Да! – С неожиданным вызовом девушка сверкнула глазами, единственным, что отличало ее от обычной крестьянской девчонки; о, поистине, это были страшные глаза, привыкшие к смерти и крови глаза жрицы.
– Да, они послали меня… проверить. Полагаю, ты не был разочарован!
Асотль усмехнулся:
– Да нет, не был. Вдовушка ты наша… Лишь бы я не разочаровался сейчас!

Куда они приехали, молодой человек наверняка сказать бы не смог – уже смеркалось и вокруг носилок высились черные базальтовые стены. Храм. Скорее всего какой‑либо храм. Впрочем, может быть, и дворец кого‑нибудь из знати.
Выбираясь из паланкина, Асотль спрятал усмешку: кто же, кто же возжелал наконец встретиться с ним? Жрецы? Кто‑то из обиженных на свою судьбу военачальников? Или, может быть, сам управитель дворца?
– Сюда. – Мо кивнула на узкую лестницу, освещаемую вышедшим на террасу слугой… Нет, скорее воином с висевшей у пояса палицей. В правой, высоко поднятой руке его рассыпал красные искры факел.
Жрица не пошла следом. Осталась во дворе дожидаться, а может быть, уже села обратно в носилки, чтобы побыстрее покинуть это непонятное место, – Асотль не видел, проходя по гулкому, украшенному колоннами залу. Воин‑слуга, не оборачиваясь, шагал впереди.
Неровный свет факела плясал на капителях колонн, на покрытых затейливыми фресками стенах. Нет, это не было похоже на храм: не было видно ни жертвенников, ни статуй… Не похоже… Хотя кто его знает, что скрывает толща пирамид?
Трещал факел. Молча шагал провожатый, и следовавший за ним гость тоже не проронил ни слова.
Миновав зал, они снова оказались на улице, в одном из укромных внутренних двориков. У крутой лестницы, ведущей на второй этаж, воин наконец обернулся и все так же молча указал левой рукой – иди!
Гость быстро поднялся наверх, остановившись на террасе перед дверным проемом… Чья‑то заботливая рука вмиг откинула прикрывавшую вход циновку… Тусклое пламя светильников вырвалось на миг в ночь, легло на террасу узкой желтоватой полосой. Пахнуло каким‑то яствами и еще чем‑то весьма неприятным… Запахом свернувшейся крови. Ну точно – храм! Вернее, жилище главного жреца, выстроенное при храме.
Пожав плечами, Асотль пригнул голову и вошел, оказавшись в не столь уж и большом помещении, явно жилом, тоже, как и нижний зал, с росписями и колоннадой.
На небольшом возвышении у дальней стены сидел человек, чье вытянутое лицо было скрыто тенью – светильник горел как раз над ним, даже за ним, отбрасывая черную тень сидящего вперед, под ноги гостю.
– Садись, сотник. – Хозяин дома (жрец или кто он там был) приветственно махнул рукой.
Не найдя никакой скамейки или ложа, молодой человек уселся прямо на циновку, причем не на корточки, развалился вполне по‑барски, с любопытством разглядывая незнакомца.
– Вина сейчас не предлагаю, – взмыл под потолок гулкий хрипловатый голос. – Потом. Сначала – дела.
– Дела так дела, – с готовностью кивнув, Асотль повел плечом. – Как мне тебя называть, уважаемый?
Ответом был смех:
– Зачем тебе вообще нужно меня как‑нибудь называть?
– Хотелось бы знать, с кем имею дело. Не думаю, что я приглашен для пустой беседы.
И снова смех. И – чуть тише – голос:
– Хорошо. Называй меня Человек, облеченный властью.
Угу…
Асотль едва удержался, чтобы не хмыкнуть: уж слишком непочтительно было бы. Ну надо же, «Человек, облеченный властью» – «Тот, кто всегда ест этцалли» – иными словами «Жирный пожиратель лепешек». Интересно, что ему надо от простого сотника?
– Небось, думаешь сейчас, что мне надобно от простого сотника?
– А ты читаешь мысли, уважаемый облеченный властью господин!
– Нет, пока не читаю… увы, увы… Но, поверь, угадать, о чем ты сейчас думаешь, особого труда не составляет. Ты готов сделать то, что мы скажем?
Юноша вновь спрятал улыбку – слишком уж нетерпеливо‑быстрым оказался переход к делу.
– Хотелось бы все‑таки знать, с кем я имею дело.
– С теми, кто может помочь тебе добиться в этой жизни всего! – В голосе неизвестного явственно прозвучал гнев. – Мы выбрали тебя, потому что ты здесь – никто, сотник. Да‑да! Ты никто и явился из ниоткуда… У тебя никого здесь нет. А одному плохо. Скажу даже больше – вообще невозможно. Ты храбрый воин и неплохо показал себя в битве цветов… и что же? Тебя никто не оценил! Кроме нас… Тех, от имени кого я сейчас с тобой говорю. Поверь, это очень большие люди…
Асотль не скрыл усмешки:
– И вы всерьез намерены помогать мне?
– Если ты поможешь нам. Поверь, мы умеем быть благодарными.
– И что я должен сделать? Только не говорите, что кого‑то убить!
Человек, облеченный властью, вдруг неожиданно засмеялся, громко и, как показалось юноше, вполне искренне:
– О, нет, нет! Чтоб убить, нам достаточно просто приказать… Безо всяких там разговоров. Нет, дело в другом. Ты должен отправиться в Колуакан!
– В Колуакан? – Асотль ожидал чего угодно, но это предложение застало его врасплох.
– Да, именно туда… Отправиться как можно быстрее, не привлекая внимания, под видом приказчика с караваном купцов.
– Приказчика?
– Да, так будет неприметно.
– Но я же не знаю никого из местных купцов! Притом все они – закрытая корпорация, я же чужак, и…
– А вот это уже не твоя забота. Слушай, что ты будешь делать в городе колуа.
– Я весь внимание, уважаемый господин!
– Не вызывая подозрений, ты сведешь знакомство с храмовыми писцами, архивариусами, младшими жрецами… Со всеми, кто может что‑то знать об одном человеке… Об одном событии… Запоминай! Шестнадцать лет назад, во время войн, прежний правитель колуа захватил в плен одного из наших вождей, дерзнувших поднять руку на… Впрочем, это сейчас не важно, куда важнее другое: супруга вождя тоже попала в плен – оба, конечно же, были принесены в жертву. У них имелся ребенок, мальчик лет трех‑четырех… Ты должен выяснить о нем все!
Асотль опустил глаза, стараясь не выдать охватившее его волнение. Сидевший перед ним человек – жрец? военачальник? чиновник? – сейчас поведал юноше ту же историю, что на смертном одре рассказал приемный отец, историю его, Асотля, сына как раз вот этого мятежного ацтекского вождя и его несчастной супруги!
– Мы знаем, что ребенка не принесли в жертву сразу… – облеченный властью господин говорил отрывисто и четко – так отдают приказы. – Быть может, потом – тогда об этом должны сохраниться записи. Ты должен это установить и, если он жив, немедленно сообщить нам!
– А если это будет не тот?
– Есть одна примета… На левом виске этого юноши, а он сейчас должен быть чуть младше, чем ты… Тебе, кстати, сколько?
– Двадцать четыре, – тут же соврал Асотль. – Просто я молодо выгляжу – слежу за собой.
– Тому, кого ты будешь искать, скоро исполнится двадцать. Счастливое число…
– Уважаемый, ты что‑то говорил про левый висок?
– Да, на левом виске этого юноши, под волосами, татуировка в виде лапы ягуара…
– Лапа ягуара? – Сотник вскинул глаза. – Но это же…
– Вот именно! Это знак наших вождей! Если ты отыщешь этого парня… или хотя бы хоть что‑то о нем узнаешь, получишь все, что захочешь!
Молодой человек хмыкнул:
– Я могу много чего захотеть!
– Сначала сделай.
– Хорошо. Так мне отправиться в Колуакан уже завтра?
Облеченный властью раздраженно хмыкнул:
– Вот только не надо спешить, сотник! А то ведь так и останешься сотником. Завтра твой отряд с тобой во главе отправится на границу с шочимильками – там, на берегу, опять неспокойно. Придумай, как сделать так, чтобы твоя отлучка не вызвала подозрений… Скажем, разведка или переговоры с каким‑нибудь мелким вождем – там много кочевых племен, да что мне тебя учить?
Асотль тряхнул головой:
– Хорошо, что‑нибудь придумаю в зависимости от обстоятельств.
– С вами пойдет наш человек, один из жрецов Уицилопочтли, – он поможет тебе во всем… И скажет, где будет ждать купеческий караван.
– Могу я спросить, как долго этот самый караван будет ждать? Может быть, мне лучше действовать одному, безо всяких купцов?
– Караван будет ждать столько, сколько потребуется, что же касается твоего предложения… Не надо считать себя умнее других! Купцы и жрец будут помогать тебе… правда, помни, что твое задание им неизвестно. И не должно быть известно, иначе…
Что «иначе» – было понятно.
Итак, купцы и еще какой‑то жрец. Помогать они будут, как же! Скорей – присматривать. Доверяй, но проверяй!

Асотль покинул это непонятное место (дворец или храм) все в том же паланкине, правда теперь уже один, без Мо. Носильщики доставили его туда, откуда взяли, на окраину, добираться до казармы было не очень‑то близко, к тому же небезопасно, по ночам в городишке «шалили» – грабили припозднившихся прохожих и даже иногда врывались в дома средней руки купцов.
Пару раз юноше даже казалось, будто позади за ним крадутся какие‑то тени… Однако ничего не случилось – Асотль добрался домой вполне благополучно: то ли разбойники побоялись напасть на молодого, вооруженного мечом и дубинкой воина, то ли вообще никто за ним не крался – показалось, то ли крались, конечно же, но не разбойники, а люди облеченного властью лица. Следили? Очень может быть. Но что хотели узнать? Ну неужели бы сотник оказался настолько глуп, что тут же бросился бы докладывать обо всем… М‑м‑м… Да хоть тому же Куэкальцину Четыре Пера?

Куэкальцин Четыре Пера ждал его в казарме. Сидел в предоставленной сотнику каморке и, играя сам с собой в кости, потягивал сигару, вонючий дым которой Асотль почувствовал еще издали, шагов за полсотни.
– Ну наконец‑то! – увидев вошедшего юношу, обрадованно воскликнул жрец. – А то я уже было отправил за тобой твоего же собственного слугу.
– И куда, интересно, отправил? – вежливо здороваясь, осведомился молодой человек.
– В храм плотских утех, куда же еще‑то? – Нежданный гость засмеялся, откладывая сигару в сторону, на плетеный сундук с нехитрым солдатским скарбом. – Говорят, тебя там часто видят.
Хм… Говорят? Ага, как же! Небось сам давно уже проследил. Как бы не вышел на Тла‑Тла… Хотя, ну имел любовную связь со жрицей порока – так и что с того? Такие связи многие имели.
– А почему бы мне не зайти в храм порока? Там довольно весело, кстати сказать! И никаких кровавых жертв: кругом одни цветы, прекрасные девушки, песни!
– Да я ведь вовсе не против, полноте! – Жрец развел руками с видом ну совершенного интеллигента образца века девятнадцатого или начала двадцатого, уж явно не принадлежащего этой жестокой эпохе.
А сотник поспешно замолк: не слишком ли много наболтал? Ишь, распустил язык. Кровь ему не нравится, жертвы… Ну не нравится, так сиди и помалкивай, тоже еще, диссидент выискался – Синявский и Даниэль в одном флаконе. Или этот… Буковский…
Тут же, как назло, услужливо вспомнилась песенка:

Обменяли хулигана
На Луиса Корвалана,
Где б найти такую б…дь,
Чтоб на Брежнева сменять?!

Назло – потому что заставила юношу рассмеяться.
– Ты что смеешься? – удивился Куэкальцин. – Видать, действительно весело в этом храме порока.
– Да уж, – поддакнул молодой человек. – Весело.
– Эх, молодость, молодость. – Жрец покачал головой. – Завидую вам, молодым, честное слово, завидую! Ну, сейчас не об этом… – Куэкальцин резко посерьезнел. – Есть одно дело, друг мой. Очень и очень важное дело.
– Доверяете его простому сотнику?
– Я уже один раз доверялся тебе… и не прогадал.
– А если откровенно?
– А если откровенно, то ты здесь никто, – цинично ухмыльнулся жрец. – И прекрасно знаешь, что со мной стоит дружить. Имел ведь уже случаи убедиться?
– Имел. – Асотль тряхнул шевелюрой. – И что вам надобно на этот раз?
– Ты должен отправиться в Колуакан!
В Колуакан!
Вот уж действительно, не знаешь, где найдешь, где потеряешь!
Юноша поспешно отвернулся, якобы прислушиваясь к раздающейся снаружи перекличке молодых воинов. Лишь справившись с собой, снова взглянул на жреца:
– И когда я должен там быть?
– Через пять дней. Под видом слуги или младшего жреца. С нашим посольством – великий вождь Теночк все‑таки решился сделать приятное своему давнему покровителю Ачитомитлю. – Куэкальцин Четыре Пера неприятно осклабился, непонятно было, то ли он издевался над решением вождя ацтеков, то ли, наоборот, одобрял.
– Через пять дней, – тихо повторил Асотль.
– А что тебя смущает? Есть какие‑то другие обязательства?
– Да нет, но… У меня ведь служба.
– Об этом не беспокойся – решим. – Жрец с усмешкой махнул рукой.
А сотник и не сомневался в его возможностях. Ничуть. Тот еще был жрец, ушлый… Захотел – и пожалуйста, оказался в казарме… между прочим – на режимном объекте. Хотя какой, к черту, режим?! Бардак один кругом – кто хочешь заходи, что хочешь бери. Даже ночных часовых стали выставлять только с подачи Асотля, какого‑то там сотника, так что уж там говорить!
Юноша уселся на циновку и, открыв сундук, предложил жрецу браги. Оставалось еще с полкувшина.
– С удовольствием угощусь, – охотно согласился гость.
Вообще‑то, это было нетипично для ацтеков, исключая уж совсем горьких пьяниц.
– В Колуакане у тебя будет важное дело.
Асотль не удержался, хохотнул – ну еще бы не важное! Иначе бы не приходили некоторые посреди ночи.
– Помнишь нашего друга?.. Ты встречался с ним.
– А, тот почтека, которому я передавал бобы.
– Именно… Он будет тебе помогать. Но не должен знать всего.
– О, боги, опять какие‑то жуткие тайны, – зябко поежившись, усмехнулся молодой человек. – И что на этот раз?
– Ты должен отыскать в Колуакане одного человека… Почти твоего ровесника… Тебе ведь где‑то около двадцати?
– Двадцать пять, – во второй раз за сегодняшний день Асотль преувеличил собственный возраст.
Прямо как женщина – только наоборот.
И похолодел… Неужели – и Куэкальцин тоже?
– Юношу, оказавшегося в плену у колуа еще совсем ребенком. Особая примета – татуировка – лапа ягуара над левым ухом. Ты должен во чтобы то ни стало найти его, дружище Асотль. Найти либо точно установить, что он мертв.
– А если он жив?
– Тогда немедленно убить! – жестко прищурился жрец. – Я снабжу тебя для этого всем необходимым.

Глава 21
Он умер
Осень – зима 1324 г. Мешикальтцинко – Колуакан 

Весной травы заполонили все кладбище. Заброшенные могилы вновь заросли чертополохом, и мох так густо одел могильные плиты, что нельзя разобрать надгробных эпитафий.
Франсуа Мориак. «Мартышка»

Буквально через пару дней Куэкальцин Четыре Пера вновь имел беседу со своим подопечным, только на этот раз уже не в казарме, а в храме. Сотника вызвал присланный жрецом водонос‑мальчишка, просто подошел на улице, шепнул:
– Некто по прозвищу Четыре Пера желает видеть тебя, господин.
Асотль ничуть не удивился – отвык уже удивляться в последние дни. Обернувшись, пожал плечами и, махнув рукой, улыбнулся:
– Веди.
Жрец встретил его с самым озабоченным видом:
– Военачальнику Микису Чипильцину пришла в голову дурная идея устроить небольшой набег на Чалко. И, как всегда, не вовремя.
Ага, вот он кто, значит… Военачальник Микис Чипильцин! Жирный пожиратель лепешек. Один из тех, кто… Или – его используют втемную? Все может быть…
– Ну и пусть устраивает. Какое отношение набег имеет ко мне?
– Увы, самое прямое, друг мой. – Куэкальцин задумчиво присвистнул.
Асотлю показалось – насвистел что‑то очень знакомое… Наверное, какой‑нибудь гимн из тех, что поют в храмах по праздникам.
– Он посылает в набег именно ваш отряд – молодых, и, видишь ли, я не смогу тебя выдернуть, Микис – опасный дурак, весьма ревниво относящийся к своей воинской чести… Как там все сложится, как долго ты будешь в набеге, известно только богам. А столь важное дело, о котором мы с тобой говорили, не стоит откладывать, совсем не стоит… Вот что – тебе лучше сказаться больным!
Сотник передернул плечами:
– Зачем настраивать против себя столь важного господина? Мало ли что может заподозрить Микис Чипильцин… здесь, в Мешикальтцинко…
– Постой, постой… – Жрец вдруг улыбнулся. – Кажется, я понимаю, что ты хочешь сказать. Это именно то, что я думаю?
Ничего не скажешь – умный, гад!
– Мне куда легче будет исчезнуть на некоторое время как раз во время похода: скажем, на разведку или для переговоров с каким‑нибудь диким лесным вождем.
– Отлично! – Обычно скупой на жесты Куэкальцин Четыре Пера одобрительно похлопал юношу по плечу. – Так и стоит поступить! Рад, что я в тебе не ошибся.
Асотль быстро опустил глаза: а уж он‑то как рад, ничего себе задание – убить самого себя!
– Что отводишь взгляд? – тут же поинтересовался жрец. – Небось хочешь кое‑что попросить?
– Не кое‑что, а много чего! – хохотнул сотник. – Но, полагаю, я могу это сделать и после своего возвращения.
– После возвращения с удачно выполненного задания, – цинично улыбаясь, уточнил Куэкальцин Четыре Пера.

Начинался сезон дождей, в низком, затянутом синими тучами небе явственно пахло сыростью. Было душно, и липкий пот заливал глаза молодым воинам, пробиравшимся узкой горной тропой в окрестностях озера Чалко.
Оставив командовать привалом Сипака‑охотника, Асотль свернул влево, в лощину у приметного серого камня. Где‑то здесь его должен был ждать жрец. Ну да, вон за агавами…
«Господин сотник отправился на важные переговоры с озерными жителями» – так было сказано воинам, и они в это верили, а скорее всего, просто не задавались никакими вопросами: ну, исчез куда‑то командир, бросив оружие, значит, так надо. Тем более за него остался Сипак, а его воины уважали, знали – с таким следопытом не пропадешь.
Приветствовав жреца, Асотль, ведомый своим спутником, зашагал следом за небольшим караваном, довольно‑таки ходко идущим по утоптанной торговой тропе. Торговцы продвигались быстро – старались поспеть до начала дождей. Всего один привал на ночлег, и снова в путь ранним утром, так что уже к полудню слева блеснули воды озера Шочимилько, а над красными скалами замаячили ступенчатые пирамиды Колуакана.
Столица колуа встретила купцов как обычно – взяточниками‑стражниками, хитрым взглядом хозяина постоялого двора и сутолокой рынка, шумевшего, как и всегда, несмотря на обычную индейскую сдержанность. Жрец – тот, что встретил сотника, – изъявил свою полную готовность к всевозможной помощи, и Асотль, подумав, отправил его прямо в храм Тескатлипоки, прекрасно зная, какую справку он там получит.
Какую надо!
Сам же, проследив за уходом жреца, отправился в квартал купцов‑почтека, где довольно быстро отыскал торговца перьями Шиутека – того самого пожилого мужчину с красивым, но морщинистым лицом… Резидента жреца Куэкальцина. Кстати, Асотль так и не знал, каково настоящее имя шпиона, да это сейчас казалось не таким уж и важным. Куда важнее было другое, то, что сотник называл про себя «пустить пыль в глаза». Куэкальцин Четыре Пера не очень‑то похож на идиота – наверняка все перепроверит. Так пусть знает: Асотль искал…

Оба «добровольных» помощника юноши независимо друг от друга с интервалом примерно в полдня опросили архивариусов и жрецов… Тех, что подсказал Асотль. И оба вышли на храм Кецалькоатля. Где – уже разными путями – узнали… То, что и должны были узнать. Да, был некий мальчик‑ацтек, пленник, ставший приемным сыном старого жреца. Жрец умер, а его приемный сын с благородной радостью принес себя в жертву, точнее, жрецы его принесли… Очень был богобоязненный молодой человек! Когти ягуара над левым ухом? Вроде бы да… Да‑да, именно так – когти ягуара.
Наверное, одна сторона из пославших сотника с этим заданием – военачальники и жрецы – этим и удовлетворилась бы… Но только не Куэкальцин Четыре Пера! Этот был не то что патологически недоверчив – циничен, совсем не похож на обычного индейца. Верно, потому и занял такой пост…
Ладно, пока хотя бы выиграть время, а там будет видно.
На этот раз Асотль не пытался встретиться с любимой, поскольку прекрасно знал: уже в самые ближайшие дни дочь вождя колуа Ачитомитля станет великой жрицей Уицилопочтли, по сути живой богиней ацтеков.
Вот там‑то, в Мешикальтцинко, они и встретятся, обязательно встретятся, чего бы это Асотлю не стоило. Лишь бы… Лишь бы Звездочка не забыла его… Лишь бы вспомнила…

Когда вернувшийся с задания сотник встретился с Куэкальцином Четыре Пера, шел дождь, настоящий ливень. Мало того, разразилась гроза, одна из тех ужасных гроз, что не так уж и редко случаются в межозерье; канонадой грохотал гром, и синие молнии полыхали так, что заставляли зажмуривать глаза.
Жрецы молились. Обычные жители в страхе прятали лица – о, чем мы прогневили великих богов? За что они так? Почему плещут молнии? Поджигают дома, высокие деревья, храмы? Ну разве богам было недостаточно почета и пищи? Вы только взгляните на залитые кровью жертвенники! На истерзанные трупы, на вырванные из грудных клеток сердца в каменных сосудах в виде головы ягуара, на тцомпантли, прутья с нанизанными черепами! Разве мало всего? Тогда почему так? Почему полыхают молнии? Почему кругом такой ужас? Чем люди прогневили богов?
Пожалуй, гроза абсолютно не действовала сейчас всего на двух человек в Мешикальтцинко – на Асотля и Куэкальцина Четыре Пера. Куэкальцин был циником, а Асотль вообще не верил в богов. Тем более – в таких кровавых.
Жрец щурился, поправляя висевший на стене храма светильник.
– Вижу, ты вернулся с вестями. Выпьешь вина?
– Конечно же, выпью! В такую‑то непогоду.
– Пей… Как наши дела?
Сотник вытер ладонью губы:
– Ну, что сказать. Мы отыскали его.
– Отыскали?! И что?
– Да ничего интересного. Он умер. Умер на жертвеннике в храме Тескатлипоки.

Глава 22
Жрец свистит
Зима – весна 1325 г. Мешикальтцинко 

– Какой же вы хитрый, Рахметов!
– Да, это не глупо придумано – ждать до ночи…
Н. Г. Чернышевский. «Что делать?»

В главном храме Мешикальтцинко, храме Уицилопочтли, уже с утра началась мистерия. Запели гимны жрецы, загремели барабаны и бубны, поднялась высоко к небу мелодия гобоев и флейт. А где‑то далеко за горами уже всходило солнце, его еще не было видно, лишь жарко алел край быстро светлеющего неба. А вот засияли золотом высокие вершины гор, вспыхнула в озерной воде сверкающая дорожка, и великое светило явило наконец свой девственно чистый лик. И тотчас же – разом! – ломая ребра жертв, во всех городских храмах опустились обсидиановые ножи жрецов, и горячие человеческие сердца, безжалостно вырванные из грудных клеток, еще трепеща, взметнулись в руках жрецов к небу, даря свои жизни солнцу. Истерзанные тела несчастных кубарем скатывались с пирамид, о, это была почетная, благая смерть, смерть во имя жизни всего сущего, ведь все хорошо знали – без энергии человечьих сердец, без людской крови остановится, погаснет солнце.
Пирамида Уицилопочтли, племенного бога народа ацтеков, была еще загодя украшена благоухающими гирляндами цветов. Знать, воины, жрецы в белых одеждах, танцующие обнаженные жрицы, толпившийся у подножия храма празднично одетый народ – все ждали великого чуда. И чудо произошло – великая богиня явилась вместе с первыми лучами солнца!
Юная девушка, прекрасная, как смерть во имя великих богов, явилась из храма, черные волосы ее украшала сияющая золотая диадема, нефритовое ожерелье, сияя небесной голубизной, прикрывало грудь, сверкающие вышивкой одежды тончайшего хлопка ниспадали к ногам.
– Богиня!!! – в экстазе кричал народ. – Великая богиня снизошла к нам.

Асотль стоял на средней террасе храма, в дальних рядах, как и положено простому сотнику. Стоял, смотрел, как по высокими ступенькам лестницы спускается живая богиня… Его Ситлаль, Звездочка…
И чувствовал, как кружится голова.
Ситлаль – здесь! Рядом. А значит, уж теперь‑то с ней точно можно будет увидеться. Всего лишь видеться, просто подержать ее руку в своей, обнять…
Узнает ли?
А может быть, не нужно никаких свиданий – к чему ворошить прошлое? Все равно ведь уже бесполезно…
Так считал бы Асотль, если бы был простым индейским парнем, пусть даже приемным сыном жреца. Однако сейчас в голове его крутились совсем другие мысли, можно даже сказать – святотатственные. Боги – не стенки, можно и отодвинуть. И уж если эти кровавые истуканы стоят между ним и Звездочкой, то тем хуже для них!
Впереди, слева и справа, сановники средней руки, старосты кварталов и деревень, воины приветствовали великую жрицу криками и букетами цветов. Кто‑то подпрыгивал, чтобы лучше рассмотреть девушку, один из таких прыгунов едва не отдавил сотнику ноги, и тот машинально отстранился, упираясь спиной в стену. Слева от юноши чернел вход в подсобные помещения храма, где тоже толпились любопытные, в основном младшие жрецы, вовсе не освобожденные сейчас от своих обычных обязанностей. Именно поэтому они не стояли на месте – сновали туда‑сюда, сначала приходили одни, потом другие. Краем глаза Асотль вдруг заприметил в числе прочих и Куэкальцина Четыре Пера. Странно, Куэкальцин ведь вовсе не был жрецом Уицилопочтли… наверное, пришел сюда за тем же, что и другие – полюбопытствовать, посмотреть…
Сотник хотел уж было подойти, поздороваться, но все же пока не решался – ведь раньше они вовсе не афишировали свои отношения, и вряд ли это стоило делать сейчас. К тому же…
К тому же Куэкальцин явно кого‑то искал, высматривал в толпе… Ага, вот подозвал какого‑то молодого парня, наверное кого‑то из своих верных людей, что‑то шепнул тому на ухо, потом повторил уже громче – было плохо слышно из‑за криков и музыки. Парень нырнул в толпу, туда, где стояли сановники… И тут же вернулся обратно, ведя за руку празднично одетого человека, явную деревенщину, это было видно по…
Улыбаясь, Куэкальцин Четыре Пера что‑то произнес и повел «деревенщину» за собой, к выходу. Вот они уже почти скрылись… «Деревенщина» вдруг на ходу обернулся… И тут Асотль узнал его! Точно – узнал!
Это был «шофер Бормана»!
Ну, не шофер, конечно, но все как в кино – это был староста той самой деревни, из которой и начал свое победное шествие Асотль в качестве новобранца, рекрутируемого славным Есуакатлем.
Зачем Куэкальцину староста? Вопрос риторический. Жрец, похоже, не доверял никому, слишком уж специфическим было то, чем он занимался. И, конечно же, он не доверял полностью и молодому сотнику, хотя и использовал того в своих целях. А сейчас, как видно, решил действовать по принципу – доверяй, но проверяй.
Опасный! Опасный, умнейший и коварнейший человек этот Куэкальцин Четыре Пера. О, его ум, изощренно коварный и хитрый, ничем не напоминал девственный ум дикаря‑индейца, нет, это был чистый и холодный рассудок, вполне подходящий, если брать все тот же фильм, Штирлицу или Мюллеру, но уж никак не жрецу древнего народа, поклонявшегося жестоким богам и не ведавшего ни железа, ни колеса.
Пожалуй, Куэкальцин был здесь один такой…
Не считая Асотля!
Юноша ухмыльнулся: неприятно, конечно, но не смертельно. В конце концов, что о нем мог знать этот наивный деревенский староста? Хотя… Не такой уж наивный, наивным в то время как раз был Асотль – попался на такую нехитрую удочку.

Мо! Юноша уж и думать забыл об этой девчонке, фальшивой вдовушке, связной облеченных властью людей – «тех, кто всегда ест этцалли». Как видно, власти им казалось мало, иначе с чего бы эти «жирные пожиратели лепешек» организовали заговор? А то, что это был именно заговор, молодой человек давно уже ни капельки не сомневался. И прекрасно понимал, зачем заговорщикам нужен именно он. Ловкий и неглупый парень, обладающий определенным авторитетом и известностью, к тому же практически чужак, без своего клана, а значит, никто! Клановость, пожалуй, важнейшая особенность аграрного общества, она сохраняется долго, охватывая всю жизнь, четко деля людей на своих и чужаков. И не только здесь, в древней Мексике, везде. Взять хоть французскую провинцию из романов Мориака или даже того же Сименона – о комиссаре Мегрэ, да что там французская – достаточно посмотреть на любую российскую деревню, лучше даже на какой‑нибудь поселок или маленький городок. О, клановость пустила там прочные корни, опутав всех и все липкой паутиной слухов и сплетен… А еще есть такое понятие – «что люди скажут»… Четкое деление на «у нас» и – с явственным оттенком пренебрежения – «у других» или, вернее, «не как у нас». Все, что «у нас», – хорошо априори, и не дай бог любому члену клана нарушить это табу. По сути – российские деревни или мелкие городки (или французская провинция, по Мориаку или Сименону) по своему психологическому укладу ничем не отличались от древних ацтекских общин, ну разве что кровавым божествам не поклонялись… Хотя нет, поклонялись, поклоняются и поклоняться будут! Имя этих кровавых богов: жадность, стяжательство, зависть. А еще – желание пустить пыль в глаза соседям. Впрочем, оно не только для деревень характерно, но признак вообще – деревенский.
Асотль был вне клана. Изгой.
А потому – многим понадобился. Понадобился, чтобы использовать, а затем выбросить – тут уж молодой человек никаких иллюзий не строил. И давно уже решил бороться! Бороться, используя межклановые противоречия, бороться, чтобы выжить, чтобы вновь обрести свою любовь и, может быть, если удастся, изменить к лучшему этот жестокий и кровавый мир! А почему бы и нет?

– Э‑эй, ты где? – «Вдовица» покачала перед глазами парня ладонью. – Ты меня вообще слышишь?
Юноша улыбнулся:
– Так, замечтался.
– Небось понравилась живая богиня?
– Немного есть.
– Не удивительно. Она красивая – многим нравится. Особенно старшим жрецам.
Упоминание о жрецах сильно задело сотника, однако он счел за лучшее помолчать, следом за жрицей спускаясь по тайной лестнице храма, той самой, по которой совсем недавно шагали Куэкальцин Четыре Пера и староста.
Мо передала, что сразу же после окончания торжеств юношу очень хотят видеть «те самые важные люди, которые посылали тебя в Колуакан».
Асотль пожал плечами – хотят так хотят, увидимся.
– Тогда пошли! – Жрица стрельнула глазами, и по тому, как под широким ожерельем из бус колыхнулась ее крепкая грудь, по влажным губам, небрежно облизываемым язычком, Асотль догадался, зачем эта крепенькая, уверенная в себе девчонка позвала его куда раньше времени – ведь праздник еще далеко не закончился.
Рассудив вполне цинично, сотник решил не обижать жрицу: Мо была сейчас его единственной связью с «теми, кто всегда ест этцалли» – группой заговорщиков из высшего эшелона сановников и жрецов. К тому же эта девушка вовсе не требовала ни любви, ни вообще хоть каких‑то чувств – одного только животного необузданного секса!
Который и случился все в том же доме, где они когда‑то впервые встретились и вот так же, долго и жарко, наслаждались друг другом… Как и сейчас…
Закатив глаза, юная жрица стонала, подпрыгивая чуть ли не к потолку, сильные руки сотника скользили по ее стройным, по‑крестьянски крепким бедрам, гладили по плоскому животу, ласкали упругую колыхающуюся грудь…
Наконец жрица в изнеможении упала, крепко прижимаясь к любовнику…
– Ты славная. – Асотль провел рукой по ее спине. – Нет, в самом деле. Никаких лишних вопросов, условностей – просто захотела любви – и вот…
– Я тоже довольна, – улыбнувшись, призналась Мо. – Я знаю, что ты знаешь, что мне ничего ни от кого не нужно. Я хочу стать верховной жрицей! Нет… Не богиней… Как та…
– Почему?
– Богиня не может быть живой – только мертвой, – тряхнула волосами «вдова».
И эта ее фраза тоже очень не понравилась сотнику.
Однако сейчас он спросил не про это, а про тех, с кем должен был скоро встретиться, о ком хотелось бы знать.
– Поверь, это очень могущественные люди, – смеясь, отвечала Мо.
О, эта сметливая деревенским умом девушка была очень довольна, даже рада тому, что хоть в каком‑то смысле была связана с такими людьми. Это ставило ее на определенную высоту, давало уверенность… И вызывало по‑первобытному простое деревенское желание – хвастать!
Асотль давно уже заметил это и теперь решил использовать на полную катушку.
Заговорил… Нет, говорила Мо – и все больше, больше и больше! Сотник только поддакивал да направлял беседу в нужное русло. И, надо сказать, был удивлен, насколько много знала эта девчонка, какая‑то жрица, отнюдь не из самых старших, каких много при любом храме.
– Откуда?! Откуда ты все это знаешь? С тобой что – советовались о своих сокровенных мечтах такие большие люди?!
– Скажешь тоже – советовались! – подогреваемая любовными ласками девушка польщенно смеялась. – Сказать по правде, они и не замечали меня… Как не замечают вещь. Зато я все примечала! Знаешь, у меня крепкая грудь и гибкое тело – я делю постель не только с тобой, о нет… Великие жрецы и сановники мной тоже не брезгуют.
– И все тебе рассказывают? Не поверю!
– Ты прав, не рассказывают. Но разговаривают друг с другом вполне откровенно, обсуждают какие‑то важные дела, размышляют вслух. Я же – никто! Вещь… Камень… Статуя… Как, впрочем, и ты.
А ведь все верно сказала.
Еще там, в той далекой, пустой и никчемной жизни, Перепелкин тоже не замечал простых людей – нет, не секретаршу – уборщиц, сторожей, грузчиков… Да и кто их замечает? Что там, что здесь. А вот ведь надо бы замечать, надо бы! Если они не добились в жизни того, что по какой‑то странной, необъяснимой причине считается жизненным успехом, то это вовсе не значит, что все эти люди тупы и ненаблюдательны. Вовсе даже наоборот!
Откровенно поговорив с девушкой, Асотль в принципе не узнал ничего нового, о чем бы уже не догадался сам. Так, одни лишь подтверждения этому да имена участвующих в заговоре сановников и жрецов, в числе которых был и военачальник Микис Чипильцин с четырьмя своими заместителями, и главные жрецы храма Уицилопочтли, и некоторые старосты городских районов, и еще много жрецов из других храмов далеко не самых последних богов и богинь: Тескатлипоки, Тлалока, Чальчиуитликуэ…
Этим‑то чего надо, ведь все вроде бы есть?
Ясно чего. Власти! Которой почему‑то никогда не бывает мало, и всегда кажется, что «самый главный начальник» – не важно, как его зовут – племенной вождь, премьер‑министр, президент, император, – ее, этой власти, пусть даже немного, но недостает, и оттого обидно, прямо до слез, оттого заговоры. И, наверное, тому, кто попробовал власть, уже и не нужно денег, была бы она, как написано у Шолохова, «властушка». Хотя власть без денег чувствует себя плохо… Как и деньги без власти.
Кстати, ясно стало, – хотя, наверное, и было, – зачем заговорщикам нужен был тот сын вождя, что когда‑то пропал в Коулакане, – искали знамя!

Асотль встретился с главным жрецом храма Тескатлипоки – тем самым неизвестным, с кем разговаривал и в прошлый раз, – в южном притворе святилища, месте, надо сказать, достаточно мрачном и – особенно сегодня – прямо‑таки пропахшем кровью.
Для начала собеседник, как и в прошлый раз, снова напомнил юноше о его судьбе, совсем не завидной без посторонней – их, заговорщиков, – помощи.
– Ты можешь, конечно, пойти донести, – глухо говорил жрец. – Но мы все равно возьмем власть, и тогда…
– Я понимаю.
– Рад, что тебе не нужно долго объяснять. Хочу только добавить, что у тебя есть отличная возможность перестать наконец быть чужаком, стать членом нашего могучего клана!
Ну вот – опять она, клановость. Между прочим, такие обещания просто так не даются.
– Что я должен сделать?
– Ничего сложного. Просто убить правителя Теночка.
Жрец произнес это обыденным тоном, как будто речь шла о деле насквозь житейском и давным‑давно уже решенном.
– Поразишь его отравленной стрелой.
– Не думаю, чтобы это было несложно. Для начала нужно проникнуть во дворец… или в какой‑нибудь храм…
– Проникнешь куда угодно. Воинам будет не до тебя – ведь могучий враг подойдет к самому городу!
– Враг? Но кто, после многих побед, осмелится напасть на нас? Тлашкаланцы слишком далеко… Чалки? Шочимильки? На нас одних они, конечно, напали бы… Но они боятся колуа!
– Вот колуа на нас и нападут!
– Колуа?!
Вот это была новость! Но почему жрец – и вообще заговорщики – так в этом уверен? Ведь ацтеки – верные вассалы правителя Колуакана Ачитомитля, а его дочь только что стала великой жрицей и живой богиней…
«Богиня не может быть живой… только мертвой!»
– Она станет богиней… – собеседник словно откликнулся на мысли юноши. – Великой богиней… Только не живой – мертвой. Завтра на рассвете жрецы принесут ее в жертву Уицилопочтли. Сердце юной девственницы будет очень приятно нашему богу, а ее кожей мы покроем самую красивую статую…
Господи! Ну и упыри! Изуверы, мать их за ногу!
– Но Теночк может и не согласиться на такую жертву…
– Поверь, он уже не сможет ничего изменить. А правитель Ачитомитль, несомненно, придет в ярость – он‑то готовил своей любимой дочери вовсе не такую судьбу!

Завтра! На рассвете!
Уже завтра… А ведь скоро начнет смеркаться… Ситлаль держат в храме Уицилопочтли – об этом, прощаясь, проговорился жрец. Впрочем, и без него можно было бы догадаться: где же еще‑то держать, если уже на рассвете – в жертву? Когда все под рукой – это удобно…
Храм наверняка охраняется. Нужны помощники… Черт! Не хочется подставлять друзей, но, похоже, без их помощи не обойтись.
В нервном возбуждении сотник заглянул во двор воинской школы:
– Позовите ко мне Сипака…
Воин‑охотник явился почти сразу, едва юноша успел войти в дом.
– Сипак… ты пришел. Послушай‑ка, а куда делся Шочи?
– Я как раз хотел сказать. – Сипак выглядел озабоченным. – Не видел его с ночи… Воины говорят, наш друг куда‑то пошел в обществе какого‑то чрезвычайно вежливого и улыбчивого мужчины, по виду жреца.
Вежливый и улыбчивый жрец!
Куэкальцин Четыре Пера – это мог быть только он! Черт побери, кольцо сужается. Почему же жрец так спешит, почему явился сам, не послал слуг? Рискует… Спешит… Знает о заговоре? Очень может быть.
Черт…
Следует спешить и самим… Шочи может и чуть‑чуть подождать – в жертву его не принесут да и пытать сразу не станут. А вот Звездочка… Спешить! Нужно спешить!
– Сипак, дружище, мне нужна твоя помощь. Видишь ли…
– Ничего не объясняй! Просто скажи, что я должен сделать.
– Если бы я точно знал. Захвати оружие, веревки… Идем. По пути расскажу тебе все.
– Может быть, посоветоваться с Есуакатлем? Он хорошо к нам относится…
– Вряд ли он здесь чем‑то поможет.

Черная громада храма возвышалась в окружении сияющих звезд. С озера тянуло свежестью, ветром, но даже он не мог перебить сильный запах пота и крови. Колючие кусты, словно неусыпные стражи, охраняли вход, царапая в кровь кожу. Сипло кричала какая‑то ночная птица.
Две ловкие фигуры, таясь в ночи, обошли по кустам храм и, очутившись позади, полезли наверх по черной лестнице, узкой и опасной – ступеньки были настолько высоки, что можно было в любой момент оступиться и кубарем слететь вниз, ломая кости и шею.
Никем не замеченные, – лишь молодой, только что народившийся месяц узким серпом висел в черном небе, еще больше сгущая тьму, – Асотль и Сипак взобрались на самую вершину храма, к жертвеннику. Теперь их ждал другой путь – вниз. Вниз по тайному ходу, во внутренние помещения храма, туда, где держали приготовленных в жертву пленников, где сдирали кожу с истерзанных тел, отрезали головы, насаживая их на прутья тцомпантли. Чтобы боги видели, как их чтут. Чтобы всегда об этом помнили. Чтобы помогали.
Индейцы были беспечными воинами – никто и подумать не мог, что хоть кто‑то решится ворваться в храм с некой святотатственной целью. Именно с такой целью пробирались сейчас сюда двое друзей, двое чужаков, изгоев, которым не на кого было надеяться в этом городе, только лишь на самих себя, на крепость рук, на умение и храбрость, да еще – на удачу.
А удача им пока что сопутствовала.
Никого, ни единого человека не встретилось им на всем пути – младшие жрецы, как обычно, пировали в честь сегодняшнего праздника дома. Гулкая тишина стояла кругом, давила на уши, словно бы это всей своей тяжестью опрокинулась вдруг пирамида храма.
Асотль вдруг остановился, принюхался. Дальше – примерно на уровне средней террасы – лестница, по которой друзья спускались на ощупь, раздваивалась, возвещая о развилке легким колыханием воздуха и запахом, вернее сказать – запахами. Слева пахло жаренной на вертеле рыбой и вареной фасолью, справа доносился тонкий аромат благовоний.
– Я – туда, – уходя вправо, шепнул другу Асотль. – Ты оставайся здесь, и если что…
– Я понял. – Сипак скривил губы в невидимую в темноте улыбку. – Не сомневайся, я не пропущу никого.
Вытащив из‑за спины макуавитль, такой же невидимый, как и улыбка, крепко сжал в правой руке, застыл грозной статуей…
Сотник же осторожно спускался по лестнице вниз, в черноту… Нет, больше не в черноту – где‑то рядом уже полыхнуло оранжево‑желтое пламя. Отблеск факела или светильника. Там… Уже рядом.
И тут же, почти что сразу юноша услышал голоса… Точнее, голос. Грубый и наглый голос уверенного в себе молодого мужчины:
– Что ты из себя строишь, глупая девчонка? Ты думаешь: и вправду станешь богиней? Ха‑ха! Хочешь, я скажу, что с тобой завтра будет?
– Замолчи!
Асотль узнал голос любимой.
– Не хочешь, как хочешь…
Мужской голос тоже казался знакомым… Очень знакомым…
– Да, ты, конечно же, станешь богиней… но там, в мире великих богов! А здесь, здесь… Что было у тебя здесь, Ситлаль? Ну, дочка правителя, ничего не скажешь, жила в богатстве, ела‑пила что хотела.
– Перестань!
– Нет, это ты заткнись! Уж послушай. Ты, глупая, ведь даже не знала плотской любви, наслаждения, посланного людям богами… Ведь ты девственница, так?
– Гнусный негодяй!
– Ругайся, ругайся, недолго тебе осталось. Как же это вы любили друг друга с этим дурачком Асотлем? Просто ласкались, как дети? Что, молчишь? Не хочешь со мной говорить? Брезгуешь? О, как я ненавижу таких, как ты, – богатых и надменных тварей! И какое блаженство будет у меня сейчас… Хотя, если ты будешь чуть ласковей – то и у тебя тоже. Последнее блаженство в этом мире, последнее удовольствие – ты подумай только! Ну так как? Будешь ласкова? Развязать тебя?
– Развяжи.
Миг возни… Звонкий, как выстрел, звук – пощечина!
И яростный крик:
– Ах, ты так, паршивая самка енота! На!
Снова удар!
Асотль больше не стал выжидать – все было предельно ясно.
– Так‑то ты обращаешься с женщиной, подлый тапир!

Прыгающий свет факела выхватывал из полутьмы круглый жертвенный камень.
Тесомок – а это был он – с удивлением обернулся. И без того маленькие глаза его сузились от злобы и гнева.
Узнал… Ну еще бы.
Сотник пригнулся – что‑то просвистело над правым ухом: враг метнул дубинку. Хорошо вооружился, гад!
Мало того, схватил прислоненную к стенке секиру – увесистый каменный топор – да как пошел махать, ухая, словно рассерженный злобный филин.
«Косил Ясь конюшину…»
Ловко уклонившись от удара, юноша выхватил макуавитль – Тесомок отпрыгнул, тяжело дыша.
Все же соперники были меж собой схожи – оба учились в одной и той же воинской школе, кстати, не так уж и давно, оба были выносливые, ловкие, Тесомок, пожалуй, чуть тяжелее, жилистей, зато Асотль подвижней… В общем же – силы были примерно равные. Правда, каменная секира – оружие куда более убойное, нежели плоский деревянный меч, однако макуавитлем можно гораздо быстрее управляться.
Удар! Удар! Удар!
Ага! Обсидиановый край лезвия разорвал вражье предплечье! От такого орудия рана оказалась глубокой…
Издав дикий яростный вопль, Тесомок резко отскочил в сторону – нет, секирой он не замахивался, знал: меч соперника живо вытащит кишки из его живота. Действовал осторожно, выжидал удобный момент, кружил… Так кружит над добычей коршун.
Вухх!!!
Снова пролетело над головой каменное лезвие. Аж волосы встали дыбом…
Пропустив над собой топор, Асотль тут же нанес удар прямым выпадом… Противник отбил… Хитрый.
И снова закружил, теперь уже не пытаясь напасть, просто отбивая удары…
Чего ж он ждет‑то? С этакой штукой в руках утомишься куда быстрее, нежели с деревянным мечом. Сопернику никак не выгодно ждать…
А он ждал.
Значит, это его ожидание имело какой‑то смысл? Какой?
И ведь враг кружил не просто так – явно подводил сотника под свет факела. Та‑а‑к…
– Асотль! – резкий девичий крик пронзил спертый воздух.
Юноша бросился на пол, пропуская над головой стрелу…
Лучник! Здесь был еще лучник, по всей видимости – военный слуга.
Перекатившись по полу, Асотль прыжком вскочил на ноги, стараясь, чтобы между ним и неизвестным лучником маячила коренастая фигура Тесомока. А тот улыбался, скалил белые зубы, если бы не полутьма, лучник давно бы уже сделал свое дело.
Надо было что‑то предпринять…
– Звездочка, где стрелок?
– Слева от тебя, за старым жертвенником.
Ага… Значит, слева…
А ну‑ка!
Выполнив серию ударов, Асотль резко развернулся и, пропустив над собой стрелу, которую ждал, в два прыжка оказался у расколотого жертвенного камня, безо всякой жалости поразив мечом того, кто там скрывался.
Один удар – и враг, выронив из руки лук, повалился с раскроенным черепом на пол.
Тесомок не успел! Подскочил, но уже поздно, да и Асотль уже ждал его…
Высекая искры, ударилась о прислоненный к стене жертвенный камень секира…
И в этот же миг, не тратя времени на замах, сотник достал соперника в висок рукоятью меча… Что‑то противно хрустнуло…
– Это тебе за отца… – с ненавистью прошептал юноша.
– Это не я… Это жрецы…
Закатив глаза, Тесомок тяжело рухнул на пол, со стуком ударившись головой о базальтовую плиту.
– Ситлаль, здесь больше нет никого?
– Нет… О, боги… Я не могу поверить… Это…
– Это не мой дух – это я! – Бросив меч на пол, сотник побыстрее освободив девушку от пут, обнял. – Звездочка… Милая моя Звездочка…
– Это и в самом деле ты, Асотль?
– Ты что, не узнаешь меня?
– Узнаю… Кажется… Здесь не очень светло.
– Так пойдем скорее отсюда. Честно сказать, не очень‑то хочется оставаться в этом гнусном местечке до утра.

Никем не замеченные, они выбрались тем же ходом, каким и пришли, – через вершину храмовой пирамиды, через террасу – втроем: Сипак‑охотник и молодой сотник Асотль со вновь обретенной любимой.
– Я бы наказал столь беспечных воинов, там, в храме, – уходя в ночь, с усмешкой заметил Асотль. – Раззявы!
– Это не воины, а жрецы, – обернулся Сипак. – Им нет нужды защищать храм – кто сюда сунется‑то?
И в самом деле – кто? У кого сыщется лишнее сердце? Или лишняя кожа?
– Асотль… А мы сейчас куда? – отдышавшись, спросила девушка.
Сотник остановился:
– Куда? Хороший вопрос.
– Нас будут искать, – негромко добавил охотник.
Асотль осклабился:
– Непременно! И надобно сделать так, чтобы нас не нашли.
– Бежим в Колуакан! – тут же предложила Ситлаль.
Оба приятеля хохотнули:
– А успеем? Надо где‑нибудь пересидеть дней, может быть, пять, покуда прекратится погоня…
– И пересидеть здесь, в городе, – за его пределами нас быстро поймают: в Мешикальтцинко много хороших охотников.
– Значит, в городе. Знаю одно местечко…
Асотль сразу подумал о святилище Тласольтеотль, богини плотских утех, но потом вспомнил вдруг еще один неприметный полузаброшенный храм… В котором уж точно никто никогда бы не осмелился искать беглецов. Храм, скромным жрецом которого был Куэкальцин Четыре Пера, пожалуй, единственное сейчас безопасное место… В котором, очень может быть, томился сейчас и Шочи.
– Враг моих врагов – мой друг, – принимая решение, тихо прошептал юноша.
Сипак вскинул бровь:
– Что‑что ты там говоришь?
– Так, о своем… Сипак, друг мой, тебе‑то уж лучше вернуться в казармы.
– Я буду с тобой всегда! – обиженно отозвался охотник. – Ведь ты же мой друг.
– И тем не менее… А вдруг в казарму явится Шочи? Ты поведаешь ему все… Обо мне же – если будут спрашивать – скажешь… – Асотль на секунду задумался. – Скажешь, еще вчера сотник собирался в храм Чальчиуитликуэ… Пусть поищут.
– Но где же я потом отыщу вас?
– Я дам тебе знать… – Подняв голову, юноша с тревогой посмотрел на оранжевый край неба. – Нам пора поспешить… Прощай, друг! Ты сегодня здорово помог нам.
– Прощай… Прощайте… Надеюсь, еще свидимся.
– Конечно, свидимся, – улыбнувшись, Асотль помахал на прощанье приятелю и, взяв за руку Звездочку, обернулся и подмигнул: – Ну что, Ситлаль, идем?
– Идем, – радостно откликнулась девушка. – Надеюсь, ты хорошо знаешь куда…
– Знаю уж, раз веду.
– И все‑таки… Все‑таки мне так до конца и не верится.
– Ничего! – Асотль приподнял девушку и закружил. – Думаю, у тебя будет еще время поверить.

Светало. Край солнца золотил дальние отроги гор. Пройдя заросшей густыми кустами окраиной, беглецы оказались в виду неприметного храма, куда тут же и бросились, заслышав чьи‑то быстро приближающиеся шаги.
Едва Асотль и Звездочка укрылись за каменной статуей какого‑то пыльного клыкастого божества, как в храм вошел жрец. Сотник сразу узнал его – это был Куэкальцин Четыре Пера… Он‑то и был нужен.
Однако что‑то, какое‑то едва осознаваемое чувство не давало возможности объявиться перед жрецом сейчас – может быть, Ситлаль слишком крепко держала юношу за руку, а быть может, слишком уж необычно вел сейчас себя Куэкальцин, зачем‑то появившийся в храме в такую рань. Зачем? Зачем сюда приперся так рано этот вообще‑то не отличающийся особой религиозностью жрец? Наверняка уж не затем, чтобы восславить богов, наверняка чтоб тайно встретиться с кем‑то… А вдруг он связался с заговорщиками? Конечно, вряд ли, но…
Куэкальцин Четыре Пера, словно бы таясь, обернулся и, убедившись в отсутствии посторонних, сунул руку в жертвенный сосуд из розоватого камня, старый, покрытый паутиной, потрескавшийся и уже давно не используемый.
Еще раз обернувшись, жрец вытащил оттуда какой‑то предмет – небольшой ларчик, полюбовался и снова положил обратно, после чего направился в сад, довольно насвистывая…
Насвистывая…
Нет! Не может быть!
Но ведь вот же!
Свистит!

Глава 23
Смута
Зима 1324–1325 гг. Мешикальтцинко 

– Вы, господин настоятель, принимали, как и все мы, участие в этой смехотворной комедии…
Франсуа Мориак. «Подросток былых времен»

Жрец Куэкальцин Четыре Пера насвистывал знакомый мотив, очень и очень знакомый. Этого не могло быть, но это было. Показалось? Да нет, вот опять…
– Я рад, что вы решили прийти сюда, друзья мои, – обернувшись, вдруг громко произнес Куэкальцин. – Ну! Выходите, выходите, не прячьтесь – а я уж подумаю, что с вами делать. Да выходите же, и без глупостей – здесь повсюду преданные мне люди!
– Давно нас заметили? – подмигнув Ситлаль, Асотль покинул убежище.
– С того момента, как вы появились. – Темные, чуть прищуренные глаза жреца смотрели подозрительно и зло. – Признаюсь, ваше появление задало мне загадку. Пока ума не приложу, что с вами делать. Отдать жрецам или…
– Или, – сжав руку Звездочки, светски улыбнулся сотник. – Полагаю, мы сейчас будем действовать вместе.
Куэкальцин насмешливо ухмыльнулся:
– А я так вовсе в этом не уверен.
– И зря… Парле ву франсе? Спик инглиш? – подойдя ближе к жрецу, быстро спросил Асотль.
Тот сначала не понял… Потом удивленно хлопнул глазами, переспросил:
– Что‑что?
– Ведь это вы только что насвистывали «Go Down Moses»! Вам нравится джаз?
– Джаз? Нет… Не уверен… Может быть, Армстронг… – Куэкальцин Четыре Пера вдруг побледнел и устало опустился на жертвенник. – Господи, Господи… – И тут же вскинул глаза, спросив по‑английски: – Черт побери, кто вы?!
– Тот же, кто и вы, – усевшись рядом, тихо засмеялся Асотль. – Из той же эпохи… Ну, почти из той…
– Господи…
– Верно, думали, будто вы здесь такой один?
– Господи… – в который раз уже повторил жрец. – Нет, ну подумать только… Не может быть!
– Почему же? С вами – может, а со мной – нет? Умоляю, не упоминайте больше Господа, он тут, похоже, ни при чем.
Жрец покачал головой:
– Давайте вот что… давайте пойдем ко мне… хотя нет, сядем здесь… тут есть место, я велю принести еды…
Асотль охотно кивнул и снова подмигнул Звездочке:
– Поесть было бы неплохо. И выпить. Жаль, здесь нет коньяка.
– Зато имеется что‑то подобное из агавы. Продукт перегонки, не такой уж и редкий… Он здесь под негласным запретом – слишком уж сильно пьянит… Впрочем, я пьян уже от одних ваших слов… Боже мой! Джаз вспомнили… Так все‑таки кто вы? В английском у вас акцент…
– Во французском тоже. Я русский, бизнесмен из Санкт‑Петербурга.
– Русский?!! Но у русских, насколько я знаю, нет бизнесменов. И нет такого города – Санкт‑Петербург, есть Ленинград…
– Да есть, есть Санкт‑Петербург, и бизнесмены есть и, в общем, все как у людей. – Сотник махнул рукой. – Просто я из две тысячи девятого года.
– Господи – две тысячи девятый! Небось уже полетели на Марс?
– Нет еще. А вы откуда?
– Мельбурн, тысяча девятьсот шестьдесят седьмой.
– Шестьдесят седьмой! У «Биттлз» «Сержант Пеппер» только что вышел…
– Да, я покупал…
– Значит, Мельбурн. Вы австралиец?
Жрец чуть замялся:
– Н‑нет, не совсем, знаете ли… Судя по вашим словам, в СССР произошли большие изменения.
– А нет больше никакого СССР, с девяносто первого года нет. Рухнул.
– Рухнул?! – явно обрадованно переспросил Куэкальцин, впрочем тут же умело подавив радость. – Так, значит, мы…
– Да, вы победили в «холодной войне», – скривил губы Асотль. – Однако не обольщайтесь, проблем стало не меньше, а, пожалуй, намного больше. Раньше, по крайней мере, все было достаточно ясно. Не спрашиваю, кто вы… Судя по вопросам… И вашему здешнему положению. Наверняка сотрудник спецслужб. ЦРУ?
– Могу я не отвечать?
– Можете… Так мы, наконец, будем обедать?

Куэкальцина Четыре Пера звали Джеймсом. Джеймс Редфорд – именно так он назвался. Американец, в возрасте тридцати шести лет исчезнувший в Мельбурне, просто уснувший в одном неприметном отеле, куда явился на конспиративную встречу… Он не особо распространялся, с кем, да сотник и не настаивал, лишь уточнил:
– Так вы здесь уже больше сорока лет?
– Именно. Я очнулся в теле совсем еще юного мальчишки, сына жреца… Ну как тут не поверить в переселение душ?
Они выпили, немного подкрепились и уж потом перешли, как выразился Асотль, «к нашим баранам» – к сегодняшнему положению дел здесь, в Мешикальтцинко. Как выяснилось, Куэкальцин знал о заговоре не все, не так уж и давно начал разрабатывать эту тему и сейчас многое слышал от Асотля впервые.
– Так вы говорите, военачальник Микис Чипильцин тоже в рядах заговорщиков?
– Да. И все жрецы Уицилопочтли.
– Господи… Этим‑то чего не хватало?
– Чего и всем – власти! – Молодой человек пожал плечами и, поставив на небольшой столик серебряный кубок с вином, пристально взглянул на своего собеседника. – Хочу спросить: вы не могли бы отпустить Шочи? Он ведь у вас, не так ли?
– Отпущу, – жрец не стал отпираться. – В обмен на кое‑что…
– Интересно, на что же.
– На ваш откровенный ответ на мой столь же откровенный вопрос. Вы – как Асотль – имеете какое‑то отношение к сыну пропавшего вождя?
Сотник расхохотался:
– Самое прямое. Я – он и есть. Показать вам мои шрамы над левым ухом?
– Не надо, я вам верю.
– Позвольте тогда спросить мне?
– Спрашивайте.
– Зачем вы хотели меня убить? Помните, то ваше поручение в Колуакане…
– Я знал о сыне вождя. Заговорщики хотели сделать его своей марионеткой, куклой, поставив на место мешавшего им Теночка.
Асотль хлопнул глазами:
– И что – вполне могли поставить?
– Запросто. Видите ли, ваш отец, молодой ацтекский вождь, был не кем иным, как родным братом Теночка!
– Вот это да! – молодой человек не сдерживал изумления, да и не старался его сдержать.
– А по здешним законам – как вам, я надеюсь, известно, – правителю наследует не сын, а племянник! Вы!
– Ну вот. – Асотль шутливо развел руки. – Не хватало только оказаться сейчас в роли наследного принца. Так мы с вами – в одной лодке?
– В одной, – не колеблясь, кивнул жрец. Джеймс Редфорд… Агент ЦРУ?
– Тогда, я полагаю, нам стоит разоблачить заговор…
– Или принять в нем участие… Чтобы взять власть в свои руки. О, это будет не просто – жрецы ее так просто не отдадут.
– Власть. – Сотник устало вздохнул. – Опять она – власть. Властушка. А зачем вам она, позвольте спросить?
– А вам нравится здешняя жизнь? – вопросом на вопрос ответил Куэкальцин.
– Нравится! Правда, не все.
– Вот и мне не все. И я всегда хотел сделать ее хоть чуточку цивилизованнее.
– Ага… И убили того мальчишку, помните?
– Так было нужно. – Жрец жестко сжал губы. – А теперь поспешим: вы сами прекрасно знаете – жрецы не остановятся ни перед чем.
– Поспешим. – Согласно кивнув, Асотль посмотрел на Звездочку: – Милая, тебе надо бы где‑нибудь спрятаться, переждать.
Снаружи послышались шаги. Испросив разрешения, вошел младший жрец, что‑то прошептав на ухо Куэкальцину.
– Что‑что? – в изумлении приподняв брови, переспросил тот. – Так они уже начали! Быстро… Вот что, Эякатль, эта юная госпожа, – жрец кивнул на Ситлаль, – пока поживет здесь. Обеспечьте ей полную безопасность… И выполняйте любые разумные желания… Вы согласны, госпожа?
Звездочка посмотрела на сотника:
– Ну… если так надо…
– Надо, – положив руку на ладонь девушки, взволнованно заверил Асотль.
Они быстро простились – Куэкальцин уже стоял у выхода и поторапливал взглядом.
– Я не хотел вам говорить при ней, – негромко бросил он уже в саду. – Заговорщики начали действовать. Сегодня на рассвете они торжественно принесли в жертву Уицилопочтли дочь правителя колуа!
– Что?! – Асотль растерялся было, но почти сразу уже усмехнулся: – Понимаю, жрецы просто нашли похожую девушку. Тогда нужно немедленно доставить Ситлаль к отцу!
– Нет, друг мой! – Куэкальцин Четыре Пера взволнованно хлопнул в ладоши. – Как раз этого и не стоит делать. Боюсь, ваша подружка сейчас в куда большей опасности, чем вы думали.
– Тем более – надо как можно скорей доставить ее к отцу.
Жрец с грустью качнул головой:
– Знаете, я ведь живу здесь гораздо дольше вас и, поверьте, многие вещи знаю куда лучше, особенно это касается политики колуа. Вы полагаете, такой хитрый и умный правитель, как повелитель Колуакана Ачитомитль, не предполагал, как поступят с его дочерью в Мешикальтцинко? Богиня не может быть живой – только мертвой.
А вот в это вполне можно было поверить… хоть и не очень хотелось. И здесь одно голое предательство и холодный корыстный расчет.
– Своевольные вассалы‑ацтеки Ачитомитлю давно уже как кость в горле – нужен лишь только предлог. И этот предлог теперь появился… Не совсем понимаю только, зачем это жрецам.
– А я вот как раз понимаю. – Асотль взглянул в высокое голубое небо и сразу же опустил глаза, ослепленные солнцем. И продолжал, вздохнув, как, наверное, и положено человеку, давно разменявшему пятый десяток: – Кто‑то, кажется, Баррес сказал: где страдания, там религия. Об этом когда‑то писал Ленин. И еще он писал о том, что для религии благодатна война. А ведь многие в Мешикальтцинко, особенно молодежь, вовсе не одобряют кровавых ритуалов и не очень‑то уважают жрецов. Многие мои друзья откровенно считают их кровавыми упырями, и жрецы это чувствуют. Чувствуют, как пока еще медленно, но неудержимо утекает их власть. Наверное, то же самое происходит и в Колуакане. Жрецам нужна война!
– Как и правителю Ачитомитлю.

В Мешикальтцинко явственно ощущалась угроза. Она висела в небе, почему‑то казавшемся низким, несмотря на то что стояли прекрасные солнечные деньки, звучала в приглушенных разговорах масеуалли, и даже воинов, и даже жрецов.
Да, был объявлен праздник. Праздник в честь новой богини – дочери правителя колуа, содранная кожа которой украшала теперь статую из черного полированного базальта, выставленную на вершине храма Уицилопочтли.
Правитель Ачитомитль, несомненно, должен быть доволен оказанной честью… Никто пока и не предполагал, что он начнет войну. Угроза сейчас исходила от шочимильков – говорили, что их вождь высадил на северный берег озера большое войско, чтобы наконец посчитаться с ацтеками за их прошлое нападение. Чужаков видели совсем близко от Мешикальтцинко – в сосновом лесу и в предгорьях. В воздухе пахло войной. А город ацтеков не был готов к ней, буквально на днях, только что по совету влиятельного военного вождя Микиса Чипильцина владыка Теночк отправился в поход на Чалко. Храмам нужны были пленники – великие боги давно уже не имели вдосталь бьющихся человечьих сердец! Могли и обидеться.
Куэкальцин Четыре Пера взял на себя миссию по обезвреживанию участвующих в заговоре жрецов, Асотль же, как и положено сотнику, отправился на разведку во главе своего отряда. На разведку с дальним прицелом – выбрав удобный момент, молодой человек должен был встретиться с Теночком в горных отрогах у озера Чалко. Встретиться и рассказать ему все – о заговоре и о себе. Теночк, несомненно, был человеком неглупым, а потому стоило попытаться встретиться.
Именно поэтому ранним солнечным утром двести молодых воинов – разведка – вышли из южных ворот Мешикальтцинко, направляясь по дороге купцов к берегу шочимильков. Официальная цель похода – проследить за передовыми отрядами врагов. По пути же – и это было главным – Асотль намеревался завернуть к Чалко…
К середине дня они вышли на узкую горную тропу. Слева тянулась сверкающая на солнце гладь озера, справа – красные скалы. Впереди лежала пустыня, а за нею – сосновый и буковый лес, именно там, в лесу, сотник и планировал сделать привал, даже более того – устроить временную базу, с которой высылать небольшие отряды по всему побережью озера Шочимилько… А также – и озера Чалко.
– Шочи, Сипак, Касавач – уже вечером распоряжался Асотль, – завтра пойдете со своими двадцатками к югу. Такой быстрый и короткий рейд. Просто последите… Если будет возможность, захватите пленников.
– Все сделаем, командир! – разом вытянулись все трое.
Все правильно, оказывали на виду у молодых воинов официальную честь: дружба дружбой, а служба службой.
– В этом не сомневаюсь, – сотник улыбнулся. – И все же помолим об удаче богов. Где наш жрец?
– Вроде бы пошел искупаться в ручье. Позвать?
– Конечно.
Вот об этом жреце нужно сказать особо. Асотль заприметил его еще с месяц, а может, и больше назад в храме богини плотских утех Тласольтеотль – тот самый хитрый ухмыляющийся парнишка, что встретил сотника еще в первый раз, на террасе. Смешливая жрица Пиль‑Пиль – ох, уж эта Пиль‑Пиль – отзывалась об этом парне неплохо, конечно, в меру собственного понимания этого слова. Несомненно, весел, умен, хитер и довольно циничен. К тому же чужак, из деревни, и амбициозен – именно такой и был нужен. Асотль без особого труда сманил его в свою сотню, жрецом походного алтаря Уицилопочтли – только сразу предупредил, чтоб и мечтать не смог о человеческих жертвах: о нет, только цветы.
– Видишь ли, многие из моих воинов – да почти все – именно цветам обязаны жизнью.
– Да слышал я о битве цветов, можешь ничего не рассказывать, командир.
– Ну, слышал так слышал.
И в самом деле, – конечно, не без помощи самого Асотля и его ближайших друзей – среди молодых воинов Мешикальтцинко все больше распространялась вера в могущество цветов, а не крови. Ведь именно цветы приносили в жертву богам, казалось, обреченные на плен и смерть воины, «красивейшие юноши из знатных семей», а на самом деле – просто молодые парни, мальчишки, многие из которых после той знаменитой битвы действительно влились в отряд Асотля, составив его основной костяк. Все они хорошо помнили: враги приносили в жертву богам сердца рабов и пленников, а они – просто букеты цветов. И кто же победил? На чьей стороне оказались боги? Значит, прав был великий Кецалькоатль, когда‑то утверждавший, что богам вовсе не нужно ни человеческих сердец, ни крови – вполне достаточно цветочных букетов.
Эта новая вера – можно было уже говорить и так – несомненно, встревожила бы самых могущественных жрецов… Если бы те не были так сильно заняты заговором.
Молодежь общалась, конечно, и достаточно активно. В кальмекак, тельпочкалли, на многочисленных праздниках и просто на посиделках… Куда приходили с цветами – новое поветрие становилось модным, хотя тут и не знали такого слова. Да что там модным – «крутым»! Даже при одном упоминании человеческих жертв многие девушки презрительно фыркали и кривили губы – кровавые жрецы Уицилопочтли и прочих богов стремительно теряли свой вес среди ацтекской молодежи, сами не замечая того, ведь внешне все оставалось по‑прежнему и выглядело достаточно благопристойно, вполне в русле традиции… которую Асотль изо всех своих сил старался изменить: именно он распускал о кровавых жрецах самые невероятные и уничижительно‑насмешливые слухи.
Молодежь. В борьбе с жестокими и влиятельными жрецами Асотль делал ставку на молодых, ставку на новых людей, на новый мир, хотелось бы верить, гораздо лучше и светлее прежнего.
Могущественные жрецы, сановники, военачальники – это все были люди прошлого, во многом тешившие себя иллюзиями о том, что молодежь их почитает и уважает, что свято чтит традиции и заветы отцов. А вот фигушки! Уж тут Асотль постарался – и получилось ведь, вышло!
А это значит, давно уже сложились к тому предпосылки, достаточно было лишь подтолкнуть. А власть имущие, «жирные пожиратели лепешек», жили своей закостенелой прежней жизнью, вовсе не замечая каких‑то новых веяний – им просто не хотелось ничего замечать. Они были старыми. Нет, не в смысле возраста – старыми душой. Как и многие, скажем, в той же России. Геннадий Иваныч никогда не понимал, отчего это подобные старые душой люди, почему‑то присвоившие себе право говорить за все общество, ломают копья в борьбе с телевидением – дескать, развращают проклятые телевизионщики нашу россиийскую молодежь! Кого‑кого они развращают? А что, молодежь телевизор смотрит? Ну разве что в самой глухой и дальней деревне. А так – Интернет, насколько Перепелкин мог судить по собственной дочери…
Так что все влияние телевидения сильно преувеличено (в первую очередь самими телевизионщиками в своих корыстно‑рекламных целях). Кто телевизор‑то смотрит? Особенно «основные» программы. Уж точно не молодежь, а люди, мягко говоря, не сильно продвинутые, «старые сердцем». Сколько еще телевидению жить – лет двадцать, тридцать? У молодежи‑то и развлечения, и источники информации совсем иные, этого просто не хотят замечать – ведь находиться в плену привычных иллюзий так спокойно, уютно… Как вот ацтекским жрецам, не замечающим, что свою молодежь они давно уже упустили.
Молодой жрец – звали его Кайлошаушки или просто Кай – явился на зов сотника, зябко поеживаясь и обнимая себя за плечи.
Асотль усмехнулся:
– Что, холодновата водичка в горном ручье?
– Да уж, не горячая.
– Так что, и купался?
– А зато теперь хорошо – прохладно! Думаю, командир, ты позвал меня, чтобы обсудить вечернюю жертву.
– Да. – Сотник наклонил голову. – Ты уже составил подходящий букет?
– Конечно, – довольно засмеялся жрец. – И еще дал задание каждой двадцатке. Посмотрим, чей букет окажется самым красивым. Кто больше угоден богам? И… я вот что хотел спросить…
Пряча хитрую усмешку, Кай якобы смущенно переминался с ноги на ногу.
– Ну‑ну, – присаживаясь на плоский камень, подбодрил Асотль. – Спрашивай, чего там тебе пришло в голову?
– Сейчас у нас военный поход, да… – начал жрец издалека. – А вообще ведь это все очень красиво – музыка, букеты, гирлянды цветов… Ведь так – красиво?
– Ну, красиво. – Сотник пока не очень‑то понимал, к чему клонит хитрый Кайлошаушки.
– Красиво… И плохо!
– Плохо?
– Плохо то, что подобную красоту видят лишь наши воины… Ладно здесь, в походе, но, скажем, в казарме… Там, на заднем дворе, можно выстроить красивый храм. Храм цветов! И каждый вечер приглашать девушек… Просто посмотреть, поприсутствовать… Это и воинам хорошо… И девушкам…
– Ага! – Асотль громко расхохотался. – Ты еще скажи: танцы устроить.
– Ну, пусть не каждый день, а пока только по праздникам…
– Ладно, попробуем! – согласно махнул рукой молодой командир. – Вообще не такая уж и плохая идея. Как вот только отнесется к ней высшее руководство?
– Так ведь им можно и не говорить… Праздник и праздник…
– Разберемся… Давай готовь алтарь к служению.
Действительно, церемония была очень красочной. Красочной, радостной и веселой, совсем не то что мрачные мистерии в кровавом классическом стиле, «как в добрые старые времена».
Не кровь, не треск ломаемых ребер, не вырванные сердца и не истерзанные трупы, не отрубленные головы на тцомпантли, не смрад гниющих кишок, не ритуальный каннибализм, наконец, а прекрасная музыка, сладкий аромат цветов, волшебная красота гирлянд и букетов… Еще добавить, и правда, танцующих девчонок – обворожительных и нагих… Что выберет молодежь, да и не только она? Уж можно не сомневаться.

Они выступили в поход ранним утром, четыре «двадцатки» – Шочи, Сипака, Касавача… Четвертую вел лично сотник. Три «двадцатки» свернули на запад, к озеру Шочимилько, четвертая же направилась охотничьей тропой на восток – к Чалко. Пробирающиеся по узкой тропинке воины щурились от бьющего прямо в глаза солнца, царапали кожу о колючки кактусов и акаций.
Где‑то здесь, рядом, должно было находиться войско Теночка… и предателя Микиса Чипильцина.
– Там, за той скалой, деревня! – вернулся с докладом высланный вперед воин. – Небольшая, в пять хижин. Думаю, это деревня чалко.
Асотль молча кивнул – посмотрим…
И снова послал пару воинов – привести «языка».
– Только незаметно и без лишнего насилия.
Разведчики скрылись за скалами, остальные воины во главе с сотником принялись ждать, с относительным удобством расположившись на крутом склоне поросшего густыми кустами холма. Жарко пекло солнце, где‑то рядом журчал ручей, над росшими повсюду цветами жужжали пчелы.
«Языка» раздобыли быстро – приволокли местного крестьянина, подавшегося в лес за какими‑то своими надобностями. Бедняга долго не мог понять, чего от него хотят, Асотль заколебался уже кричать, размахивая руками, лишь бы туповатый селянин понял:
– Войско, понимаешь? Где войско?
– Войско? – Деревенщина хлопал глазами. – Не, войны не было.
– Ну ясно не было…
– А про чужих воинов я слыхал, а как же! Они и к нам заходили.
– Ну наконец‑то! И кто это были? Ацтеки? Чалки? Или, может быть, шочимильки?
– Такие, как вы… Кажется.
– Хм, кажется… А зачем они приходили – спрашивали дорогу?
– Не, не спрашивали. Забрали у нас двух красивых селянок, наверное в жертву. Говорят, у них умер вождь.
– Умер вождь?
Асотль едва не закричал во весь голос:
– Как умер?
– Так говорили эти воины. Те, что приходили за девушками.
– А куда они ушли? Куда увели девушек?
– В отроги оранжевых гор. Это на берегу Чалко, совсем рядом от нас.
Ну наконец‑то, добились конкретного ответа!
Велев отпустить крестьянина, сотник приказал своим собираться назад:
– Нечего нам делать у Чалко, раз уж там все равно наши. Не в этом наша задача… хотя… Очень любопытно знать, кто там все‑таки умер?
– И нам любопытно…
Сразу же нашлось несколько добровольцев проникнуть незаметно в стан войск Теночка и Микиса Чипильцина.
– Не то чтобы так уж незаметно, – инструктировал их перед уходом Асотль. – Это ж все‑таки не чужие… Просто нам в той стороне нечего делать. Отыщете стан, посмотрите… если уж привяжутся, назовете меня и скажете, что заблудились.
– Как долго мы можем там быть? – уходя, один из воинов обернулся, и сотник вскинул глаза:
– Как можно быстрее!

Они и явились, как смогли быстро, уже под вечер.
– Ну? – Асотль смерил парней нетерпеливым взглядом. – Так кто ж там все‑таки умер?
– Великий правитель Теночк, – тихо сообщил старший вернувшейся группы. – Нечаянно упал со скалы.
Вот как! Нечаянно! Заговорщики молодцы – не теряют времени даром.
– А что Микис Чипильцин? Вы его видели?
– Издали. Военачальник скорбит.
Скорбит…
– Мы видели начало похорон… Жрецы принесли жертвы… А потом вспыхнуло погребальное пламя!
– Пламя?!
Так‑так, значит, великого вождя решили побыстрее кремировать. Не бальзамировать, не хоронить в земле – кремировать. Чего‑то боялись, действуя по принципу – все концы в воду, точнее сказать, в огонь? Скорее всего так.
Ну Микис… И что же он теперь будет делать? Как объяснит смерть правителя и его слишком поспешные похороны, больше похожие на сокрытие следов преступления?
А никак он это не объяснит! И не собирается никому ничего объяснять… Надеясь на военный поход Ачитомитля! Если, правда, тот все‑таки явится…
– Собираемся, – подумав, объявил сотник. – Уходим завтра с рассветом.
На рассвете они встретились со второй группой, которой командовал охотник Сипак.
– Ну? – вместо приветствия поинтересовался Асотль. – Вы видели шочимильков?
– Мы видели огромное войско, – тихо отозвался Сипак. – Их воины неисчислимы, перья над шлемами их словно дремучий лес, гнев и предвкушение добычи в глазах их…
– Сипа‑а‑ак! Ты, кажется, решил говорить стихами?
– Просто хотел сообщить, что их очень и очень много, в двадцать раз больше, чем всех наших воинов, включая и тех, кто отправился к Чалко…
– А тебе ничего не показалось, юноша? Насколько я знаю, шочимильков просто не может быть столько много.
– Это никакие не шочимильки, мой командир. Это колуа!
– Колуа…
– Да. Я хорошо разглядел их. Они идут на Мешикальтцинко, как и предсказывали жрецы.

Глава 24
Звездочка, Подарок и жрецы
Весна – лето 1325 г. Окрестности озера Тескоко 

…Я знал, что есть другая жизнь, иные люди, чувства, мысли…
Максим Горький. «В людях»

Они ушли со всем своим скарбом, который могли унести. Ушли быстро, за одну ночь, опасаясь мести могущественного правителя колуа. У кого были рабы, тому повезло – они тащили все богатство хозяев, впрочем, большинство жителей не могли себе такого позволить – что сумели, то унесли на плечах, на головах, в корзинах.
Под охраной воинов они долго шли берегом, густо поросшим тростником и плакучими ивами, пока не оказались на широком мысу, отделявшем озеро Шочимилько от большого озера Тескоко. Именно там, на отдаленном болотистом острове, жрецы решили укрыть свой народ от праведного гнева Ачитомитля. Жрецы… После смерти вождя они теперь считались за главных и пытались управлять всем, однако вовсе не желали принимать на себя хотя бы самую малую каплю ответственности, объясняя все происходящее лишь волей богов.
– Великий Уицилопочтли еще не указал на место, где нужно жить, – на первом же привале торжественно провозгласил важный горбоносый жрец с давно не мытыми волосами, тот самый, что когда‑то беседовал с Асотлем. Уж конечно, жрецам нужен был кто‑то, кого бы они смогли поставить вождем, управляя им подобно тому, как кукольник дергает за нити марионетки. Чтобы они управляли… А тот, кто царствует, отвечал бы за все. Да, именно так: вождь отвечает за все… А если дела пойдут не очень‑то хорошо, можно ведь и принести его в жертву.
Кстати, о жертве жрецы отнюдь не забыли, на походном жертвеннике вырвав сердца двух рабынь и одного раба. Поскромничали, принесли в жертву всего‑то троих. Но в том имелся резон – храмы скопили немало имущества и каждый носильщик был на счету, пришлось уж великим богам покуда удовлетвориться тем, что дали. Ничего, еще придет время достойных жертв.
Следом за ацтеками краем леса двигались какие‑то люди – похоже, разведчики колуа, и Асотль, в числе многих воинов, прикрывал правый фланг, опасаясь возможного нападения. Собственный разведывательный отряд во главе с Сипаком, вернувшись из лесу, доложил: да, это воины, их не так уж и много, и на колуа они не очень похожи, скорее всего местные жители, встревоженные перемещением большой группы людей. Что ж, их можно было понять – вовсе не напрасно тревожились, жрецы уже не раз и не два заводили речь о каком‑нибудь стремительном, быстром набеге с целью захвата пленников, ведь само солнце и великие боги не могут обходиться без жертв.
– Не колуа? – Военачальник Микис Чипильцин в высоком, украшенном царственными перьями кецаля шлеме, строго взглянул на Сипака. Строго и вместе с тем презрительно – Микис Чипильцин всегда так смотрел на людей… Конечно же, только на тех, кто был куда ниже его по своему общественному положению. – Не колуа? Тогда кто же? Вы захватили пленных?
– Да, но…
– Что? Вы не смогли их разговорить? – Узкие глаза военачальника налились гневом.
Сипак поспешно склонился, пряча искаженное ненавистью лицо:
– Нет, господин, не успели.
– Не успели?!
– Жрецы Уицилопочтли поспешили принести всех пленников в жертву, и мы…
– Как ты смеешь, червь!!! – словно угодивший в охотничью ловушку ягуар, заорал Микис Чипильцин. – Как смеешь ты вмешиваться в дела жрецов? Только они одни могут толковать волю богов, и если приносятся жертвы, значит, так надо! Кстати… – Военачальник грозно насупился. – Я знаю, кого им следует немедленно представить богам…
Микис Чипильцин был старый обрюзгший толстяк с кривыми ногами и большим, словно клюв попугая, носом, все знали, что он был полным нулем в воинском деле, зато всегда и во всем поддерживал жрецов, в свою очередь пользуясь их поддержкой. Естественно, как и все старшие жрецы, военачальник тоже принадлежал к замкнутому клану аристократов‑пилли – «тех, кто всегда ест этцалли».
«А ведь этот жирный пожиратель лепешек вот‑вот отправит беднягу Сипака на жертвенник», – подумал стоявший рядом Асотль и, вежливо поклонившись, заверил, приложив руку к сердцу:
– Господин, мы возьмем столько пленных, сколько ты сочтешь нужным приказать, ибо твое слово – закон для всех нас.
Такие слова хитрого юноши военачальнику явно пришлись по душе, тем более он, похоже, узнал Асотля… Нет‑нет, о молодом сотнике ему прошептал на ухо кто‑то из свиты… Заговорщики, блин.
– Вот, поистине, верные слова, – ухмыляясь, Микис Чипильцин снова перевел взгляд на несчастного разведчика. – Учись, недоросль!
– Я немедленно снова отправлю его в леса, – поспешно произнес сотник.
– Будет ли толк?
– Уверяю вас – будет!
– Ну, отправляй… И все же я велю присмотреть за ним.
Снова поклонившись, Асотль незаметно ткнул приятеля в бок: ну, уходи же, иди!
А тот все стоял, застыв, словно повелительница рыб лягушка перед ядовитой змеей, – до такой степени робел перед знатными и облеченными властью людьми. Эх, Сипак, Сипак, хороший ты парень, но… Охотник, деревенщина, что уж тут говорить.
– Уходи, не медли!
Громкий шепот Асотля наконец вывел разведчика из оцепенения…
– Так я пойду?
Микис Чипильцин раздраженно махнул рукой, вновь прислушиваясь к кому‑то из своей свиты:
– Проваливай!
Уфф… Сипак испарился, и молодой сотник немного перевел дух, недоумевая, с чего бы это военачальник смотрит на него с таким самодовольством?
– Ты хорошо проявил себя во время нашего бег… тьфу… перехода, – шмыгнув носом, неожиданно заявил Микис Чипильцин. – Вот что, сотник… Я хочу наградить тебя! Возьми раба…
Кто‑то из свиты вытолкнул в грязь мальчишку в рваной набедренной повязке. Небольшого, лет двенадцати, исцарапанного, смуглого, худого, с торчащими лопатками и ребрами.
– Советую тебе принести его в жертву.
– В жертву?
Округлив глаза, мальчишка умоляюще смотрел на своего нового хозяина, по грязному лицу его, оставляя узкие мокрые полосы, текли слезы.
Асотль повел плечом:
– Так ведь ты, господин, вроде бы подарил его мне, а не богам?
Бывшие в свисте жрецы возмущенно зашумели. Впрочем, раздались и вполне одобрительные возгласы:
– А этот сотник – ушлый парень!
– Да уж, своего не упустит.
– Такой молодой, а уже скряга – ишь, пожалел раба для богов!
– Раб ему и самому пригодится.
– Мне бы тоже пригодился – носильщики сейчас нужны.
– Да какой с него носильщик? Погляди – кожа да кости. Нет, такого только в жертву!
– Такие тощие как раз жилисты и выносливы…
Асотль не слушал более. Военачальник, сделав столь щедрый жест, удалился с важностью истинного вождя. Сопровождавшие его люди – воины, жрецы да всякие прихвостни – пошли следом, обсуждая и подарок, и сотника.

– Ну? – дождавшись, когда все уйдут, молодой человек взглянул на мальчишку. – И что мне с тобой делать?
Едва встав, мальчик тут же упал на колени, в липкую болотную грязь:
– Умоляю, мой господин, не нужно приносить меня в жертву!
Асотль усмехнулся:
– А что в этом плохого? Смерть на жертвеннике – радостная и почетная смерть, которой нужно гордится.
– Я б и гордился, – размазывая по лицу слезы и сопли, истово заверил малец. – Только умирать не хочется.
– А что тебе хочется?
– Я б служил тебе, мой господин, верой и правдой.
– Верой и правдой? – Усмехнувшись, сотник махнул рукой: – Ладно, идем. Посмотрим, куда тебя пристроить. Как твое имя, подарок? Впрочем, это не важно, так вот тебя и буду называть – Подарок. Согласен?
– Да, господин!
– Еще бы ты был не согласен… Смотри только не потеряйся, Подарок.
– Не потеряюсь, мой господин.
Ситлаль шагала в рядах других женщин и девушек, не тех, кто был уже замужем или имел семью, а среди молодых жриц, похоже, ей было там куда более комфортно и весело, нежели где‑то еще. Правда вот, компанию Звездочка выбрала себе весьма специфическую… Ту еще компанию… Нет, конечно, весело – это да, но, с другой стороны, вряд ли подобное общество пристало принцессе, пусть даже путешествующей инкогнито, даже, откровенно говоря, скрывающейся от любопытных глаз.
Юные жрицы Тласольтеотль, распутной богини порока, и составляли компанию скитающейся дочери правителя колуа! Асотль даже несколько устыдился, увидев рядом с Ситлаль юных жриц… Он, конечно, сразу же узнал главную их заводилу – Тла‑Тла. Она его, кстати, тоже узнала, хорошо еще на шею не бросилась – вот было бы неудобно… Нехорошо как‑то.
Но рукой все‑таки помахала:
– Эгей, сотник!
– Здравствуй, жрица… Хочу тебе представить свою жену.
– Хо?! – Тла‑Тла живо повернулась к Звездочке: – Сит, подружка, что же ты не сказала, что уже замужем? И что твой муж – вот этот вот сотник Асотль. Завидую тебе, нет, право же, завидую – он хороший парень, я знаю.
Ситлаль лишь улыбнулась, обхватив любимого за шею:
– Быть женой сотника – неплохо, правда, девчонки?
– Ну да, неплохо. Сегодня он сотник, завтра – тысячник, а потом, глядишь, и командир всего войска!
– Не смотри, что у него пока нет ни дома, ни скарба, подружка! Все наживете, вы ведь еще так молоды!
Честно говоря, Асотль даже несколько опешил: вот уж поистине – без меня меня женили. Однако – вот здорово! – Ситлаль, похоже, восприняла все это спокойно, даже радостно, ничуть не смущаясь. Смеясь, открыто ласкалась к юноше – может, таким образом она просто отходила от пережитого ночью стресса?
– Да, Асотль – славный юноша, – снова заверила Тла‑Тла. – Жаль, не видела вашей свадьбы… Это что за мальчишка здесь крутится? Эй, парень! Тут разговоры не для детских ушей – а ну пошел отсюда!
– Это мой раб, – пояснил сотник, оборачиваясь. – Его мне вот только что подарили.
– Вот так повезло тебе, подруга! – Жрица всплеснула руками. – Ты говорила, вы даже и нажить ничего не успели, а тут сразу – раб. Не у каждого есть свой раб, милая. Что ты поручишь ему делать? Ведь не должен же раб бездельничать? Ну, раз уж он есть.
– Что поручу? – Звездочка смешно наморщила носик. – А‑а‑а… А пусть, покуда мы никуда не пришли, бегает по кустам да собирает для нас орехи!
– Орехи? Здорово! И славно же ты придумала, милая.
Пристроив таким образом Подарка, Асотль еще немного пообнимался с любимой – а что, раз уж они муж и жена, тогда можно! – после чего, простившись до вечера, отправился было догонять свой отряд, да по пути, меж соснами и зарослями голубой агавы, парня перехватил мистер Редфорд… Сиречь Куэкальцин Четыре Пера.
– Что это вы пристроили Ситлаль среди э‑э‑э… столь экзотических барышень? – с некой обидой в голосе немедленно вопросил молодой человек.
– Тростинку легче спрятать в камышах, – улыбнулся жрец. – Ваша Звездочка – девушка на редкость красивая, вот я и подумал, что хорошо бы укрыть ее среди подобных красавиц… Ну, не таких, конечно, красивых, но… К тому же к девушкам из храма Тласольтеотль жрецы заглядывают крайне редко и неохотно, слишком уж те непочтительны и остры на язык.
– Ладно. – Асотль махнул рукой и, понизив голос, сказал: – Я полагаю, кроме того острова, нам и некуда больше идти?
– Я тоже так думаю, – кивнул головой Куэкальцин. – Хватит уже убегать, пора бы остановиться… Пока мы не оказались на землях куда более могущественных и злобных соседей.
– Кажется, жрецы нас именно к ним и ведут. Не пора ли с этим кончать?
– Пора.
– Вы уже придумали, как быть с орлом, змеей и кактусом?
– С каким еще кактусом? – Жрец ошеломленно поморгал глазами.
– Вы что, не помните красивую легенду об основании Мехико?
– Мехико? Ах да, да… Ну конечно! А вы умный человек, друг мой… Я бы даже сказал – ушлый.
– Могу подсказать, кто поймает для нас орла и змею… Есть один охотник, Сипак…
– Он человек надежный?
– Более чем!
– Тогда пришлите его ко мне как можно скорее.

Разведчики доложили об этом жрецам уже на следующее утро, едва только выпрыгнули из своих челнов:
– Мы нашли большой и красивый остров. Там врагам будет затруднительно внезапно напасть.
– Остров? – Патлатый жрец презрительно выпятил нижнюю губу. – И что с того?
– Мы видели там орла…
– Орла?
– Он терзал змею, сидя на кактусе.
– Знаменье богов!!! Так этот остров что, действительно такой удобный?
– Лучше и искать нечего!
– Ладно… Посмотрим…
«Те, кто всегда ест этцалли», осмотрев остров, конечно же, согласились с волею богов. Попробовали бы не согласиться. Но, для того чтобы перебраться на новую родину, нужны были лодки… Они имелись, но в количестве досадно малом.
– Мы отыщем лодки! – важно заверил Асотль. – Разведчики докладывали мне о людях прибрежных болот. Лодки мы попросим… А ежели не дадут, возьмем силой.
Так сказал сотник и, взяв своих верных воинов, поспешил исполнить обещанное.

Болотные люди – бродячие племена охотников, рыболовов и собирателей съедобных улиток – в поисках пропитания скитались по всему побережью, между озерами. Дикие, они нигде не имели постоянного жительства, время от времени используя для этой цели некогда заброшенные города и храмы. Кроме неудержимой любви к свободе, люди болот отличались воинственностью и свирепостью, а также – некоторые особо дикие племена – склонностью к каннибализму, и вовсе не ритуальному, который иногда практиковался у тех же ацтеков и колуа по большим религиозным праздникам.
Разведчики Сипака обнаружили одно из болотных племен уже ближе к вечеру, когда челны рыбаков сгрудились в камышах у дальнего мыса. Челнов было много. Конечно, не так много, как хотелось бы, но вполне достаточно, для того чтобы переправить всех ацтеков на остров в течение одного‑двух дней.
– Что будем делать? – таясь между скалами, тихо спросил Сипак. – Думаю, они вовсе не захотят так просто расстаться со своими челнами. Придется эти лодки похитить.
– Не похитить, а взять на время, – наставительно заметил Асотль. – Всего‑то лишь… Да! Плоты нам тоже пригодятся.
Охотник тряхнул головой:
– Хорошо. Возьмем и плоты. Чужаки, конечно, устроят погоню… Но вряд ли осмелятся напасть.
– Не нападут, если мы сможем быстро перегнать лодки к своим. Конечно, лучше было бы договориться.
– С этими дикарями‑людоедами не договоришься никак! – Прищурившись, Сипак презрительно сплюнул.
– Откуда ты знаешь, что они людоеды?
– Все знают.
– Все?
– Да многие говорили.
Сотник задумчиво скривил губы:
– Все и многие – это никто… Ты сказал: «говорили». Кто именно? Может, славный Есуакатль? Касавач, Некок, Шочи? Кто?
– Да не знаю я точно кто, – явно разозлился охотник. – Но болотные люди – дикие людоеды. С ними невозможно договориться – они ничего не покупают и ничего не продают. Все, что им нужно, берут силой.
Асотль щурился от ярких лучей заходящего солнца.
– Если все так, как ты говоришь, то лодки придется угонять. А это лишний риск и лишние хлопоты. К чему наживать себе новых врагов? Мы и так их уже достаточно нажили. А иметь в союзниках озерные и болотные племена – великое дело. Ни один враг уж точно не подойдет незамеченным.
– Ничего с этим людоедами у нас не выйдет!
Точно так же рассуждали все воины‑ацтеки, по крайней мере те, кто был сейчас в сотне Асотля. Точно так же рассуждали все. Все, как в любом аграрном обществе, в любой деревне: «свои» и «чужие». Чужие всегда непонятны и, вследствие этого, опасны. Озерные племена – людоеды? Ах, ну да – конечно же, людоеды. А что, кто‑то видел, как они едят людей? Как зовут этого востроглазого? Нет, не припомните такого? А что же тогда утверждаете? Ах, это «все знают»…

– Господин сотник! Двое чужаков плывут сюда на челне, – вынырнув из кустов, негромко доложил один из разведчиков. – Мы за ними следим. Какие будут указания?
– Следите дальше. – Молодой человек усмехнулся. – Что, прямо сюда и плывут?
– Может быть, и не совсем сюда… Но в эту сторону, к мысу.
– А больше сюда никто не плывет?
Воин удивленно похлопал глазами:
– А что, должны?
– Не знаю, – пожал плечами сотник. – Появятся, доложишь.
Асотль и сам не знал, почему так сказал. Может быть, потому что этот глубоко вдающийся в озеро мыс был очень уж удобным местом для всякого рода обмена?
– Они появились! – высунувшись из кустов, снова доложил разведчик. – Какая‑то большая лодка. На ней много людей.
– Большая лодка? А челн?
– А челн плывет.
Сотник потер руки и быстро поднялся с земли:
– А ну‑ка пойдем глянем. Сипак, со мной. Парни, будьте настороже, если что – прикроете нас стрелами.

Весь мыс отлично просматривался с вершины раскидистой корявой сосны, выбранной ацтеками в качестве наблюдательного пункта. Откуда‑то с середины озера, точнее сказать, с северо‑востока, быстро приближалось какое‑то по здешним меркам довольно большое судно – аж с шестью парами весел и затянутой тканью деревянной кабиной посередине. На носу судна стоял человек в длинном красном плаще, явно не из грубых волокон агавы. Кормщик уверенно направлял судно к берегу. Да, все‑таки это была скорее большая лодка… В борт которой тут же уткнулась и маленькая – тот самый челн с двумя болотными людьми. Те были почти голые, лишь выделанные заячьи шкуры прикрывали бедра да в туго стянутых в узлы волосах были воткнуты разноцветные перья.
Да, забавные чужаки. Петухи какие‑то.
То, что произошло, дальше заставило Асотля изменить уже сложившееся было мнение, сложившееся именно под влиянием «своих», того же Сипака и прочих. Сотник и сам готов уже был почти поверить в то, что с болотными дикарями никак не получится договориться, однако… Однако вот сейчас те, кто приплыл в большой лодке, с ними именно договаривались, точнее, вели меновую торговлю. Впрочем, тут вся торговля практически была меновой, какого‑то всеобщего эквивалента – денег – не имелось, лишь иногда, от случая к случаю, в этом качестве использовались редкие раковины или бобы какао.
Именно раковины и передавал на борт большой лодки один из сидевших в челне «дикарей» – одну пригоршни, две, четыре… десять… Получив взамен плащ из сверкающих перьев, который тут же надел на себя. Его спутник приобрел ожерелье, а тот, первый, еще прикупил браслетов… И что‑то еще… какие‑то сандалии, что ли… И тут же воткнул в волосы только что купленные (обменянные на раковины) перья.
– А он, кажется, большой щеголь, – негромко пробормотал сотник. – Это хорошо, хорошо…
– Чего ж хорошего‑то? – презрительно фыркнул Сипак. – Ходить расфуфыренным, как какая‑нибудь глупая баба!
– Не все бабы глупые, дружище. К тому же «быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей…»
– Что‑что?
– Да ты не вникай. Лучше посмотри… Ну, что скажешь о том, что в плаще?
– То и скажу – щеголь! Лучше б дельное что приобрел. Ой, смотри, смотри… Большая лодка уходит. Поворачивает к северу…
– Торопится. Ну конечно, солнце‑то садится. Скоро стемнеет, и нам нужно бы поспешить.
– С чего бы нам сейчас‑то спешить, командир? Как раз темнота нам и нужна.
– Нужна? Не думаю, друг мой, не думаю. Кроме того, что это щеголь, что еще скажешь?
– Ну… – Охотник задумался. – Он явно привык приказывать… вон как себя ведет, а ведь тот, что гребет веслом, похоже, тоже не из бедных…
– Правильно! Бедные, богатые… это уже называется – социальная дифференциация общества…
– Что‑что? Извини, командир, но ты вечно говоришь какими‑то непонятными и загадочными фразами…
– Я говорю – никакие они не дикари. Точно! А ну‑ка пойдем, пока не стемнело… Двое на двое… Чтобы у них не было соблазна напасть. Да не торопись, иди не спеша, светски…
Быстро спрыгнув с сосны, приятели вышли на берег и прогулочным шагом отправились к мысу. Совершали, так сказать, променад.
– Не буду поворачивать голову… Как ты думаешь, дружище Сипак, они нас заметили?
– Конечно, заметили, в том и сомнений нет! Вон, один потянулся к копью…
– К копью? Ай‑ай‑ай, это нехорошо, нехорошо… и чем мы его так напугали?
– Нет… вот положил… Плывут сюда.
– Хорошо! Улыбаемся и идем им навстречу.
Они так и встретились – настороженные «дикари», точнее, те, кто почему‑то дикарями считался, и люди вполне цивилизованные, можно даже сказать – утонченные.
– Мир вам. – Широко улыбаясь, Асотль уселся на корточки прямо перед ткнувшейся носом в берег лодкой. – Прекрасная погода, не правда ли?
– И вам мир.
Слава богам! Чужаки говорили на языке науа.
– Красивый у вас плащ… Завидую! Какие перья… это настоящий кецаль?
– Конечно же, кецаль! – «Дикарь» явно загордился.
Впрочем, наверное, все‑таки не такой уж дикарь – вполне миловидный юноша… С повадками мажора.
– Пять двадцаток раковин отдал!
– Это еще не дорого – ведь какая прекрасная вещь! Эх… Сам бы такую с удовольствием взял…
– У тебя тоже, я смотрю… Меч, ожерелье…
Молодой человек явно позавидовал – вот он, в чистом виде вещизм, мещанство!
– Ах, это. – Асотль галантно махнул рукой… Этак рафинированно‑жеманно, как Радзинский в телевизоре – «а‑аххъ, оставьте»… – У нас этого много.
– У кого это у вас?
– Меня зовут Асотль! Я… не простой человек.
– И я не простой.
– Я заметил. Наверное, сын вождя?
– Нет! Сам вождь. Тлашкаланцы называют меня – Озерный касик!
– Тлашкаланцы – грубый и хитрый народ. Их торговцы так и норовят обмануть, подсунуть некачественный товар, знаете ли, какой‑нибудь контрафакт… Да вы, я думаю, и сами с этим сталкивались…
– Конечно, сталкивался! С этими сволочами. Вот, сегодня… Едва уломал их продать мне плащ и ожерелье.
– И вы не прогадали, уважаемый касик! Нет, вовсе не прогадали… И могли бы выручить еще больше.
– Что‑что? – Озерный мажор явно заинтересовался. – Вам тоже нужны раковины?
– Нет, нет, не раковины – лодки.
– Не, лодки я вам отдать не могу. – С видимым сожалением касик почмокал губами. – Видишь ли, моему народу тогда не на чем будет ловить рыбу… И добывать те же раковины.
– Так я же и не прошу отдать нам эти лодки! – с горячностью воскликнул сотник. – Просто предоставьте их нам на время… Дня на два. У нас много людей… надо просто переправить их на один остров. Мы заплатим заранее!
– Заранее?! А что у вас есть?
– Вот такие плащи, пожалуй, найдутся, для вас – безо всяких там раковин, а еще есть красивые ожерелья, браслеты, сандалии, плетеные фляги…
– А куртки? Знаете, такие, с перьями…
– Ха, куртки?! Тысячи курток для папы Карло!
– Скажи!!! Скажи!!!! Скорей скажи, куда мне подогнать лодки?!

Звездочка и Тла‑Тла исчезли! По возвращении Асотль никак не мог их найти… Как и мальчишку‑раба, Подарка. Странно, но Куэкальцин об этом тоже ничего не знал, хотя и обещал тотчас же все выяснить, пока сотник обеспечивает охрану только что организованной переправы, которая, надо сказать, шла сейчас весьма ходко.
Радостно улыбаясь, люди садились на подогнанные плоты и лодки с детьми и со всем своим скарбом, включая индюков и маленьких, разводимых исключительно на мясо собачек, вовсе не умеющих лаять. Всюду звучали веселые шутки и смех – почти все уже поняли: их многолетним скитаниям приходит конец, великий Уицилопочтли смилостивился, дал давно обещанный в легендах и преданиях знак, послал знамение – сидящий на кактусе орел терзал змею, это видели разведчики, они и рассказали… Новый город решили назвать Теночтитланом, в честь недавно умершего вождя, некоторые же возражали, утверждая, что лучшее название – Мехико, в честь древнего прародителя Меши. Ацтеки ведь с давних времен именовали себя мешиками. Были и другие несогласные – из числа очень даже знатных лиц – эти вообще разобиделись и решили основать свое поселение, город‑близнец Тлателолько, куда теперь активно сманивали переселенцев. Впрочем, пока еще было некуда сманивать – кругом ни кола ни двора, ни дворцов, ни храмов, ни хижин. Все еще предстояло построить.
Уж конечно же, жрецы вовсю готовились к торжественным жертвоприношениям, как же без этого? Уже подбирали достойных для жертвы людей – красивых девушек, юношей, детей… Отвратительные смрадные гады! Асотль даже не мог бы выделить хоть кого‑нибудь из числа могущественных и влиятельных жрецов: все они сливались в его глазах в один гнусный кровавый облик – облик осатаневшего от безнаказанности садиста и вампира. Эта жуткая, поганая религия пронизывала всю жизнь ацтеков и родственных им народов, врагов‑друзей… Нет, ацтеков, пожалуй, пока еще в меньшей степени, ведь у них еще не было более‑менее постоянного обиталища, и этим нужно было пользоваться, пока не поздно, не дать жрецам закабалить народ своей дурацкой верой, словно щупальцами неведомого и страшного чудовища опутывающей существование любого человека, от самого рождения и до смерти. Надо же, эти люди всерьез верили, что без жертвенной крови, без вырванных из грудных клеток сердец рухнет весь их мир, мир пятого солнца! Да и рухнул бы – и черт‑то с ним, с таким гнусным миром!
Вот тут, наверное, как раз такой случай, вполне большевистский, троцкистский даже, когда «до основанья все разрушить, а затем…». Нет, нет, нет, никаких компромиссов – эту кровавую религию нужно разрушить как можно быстрей. Пока еще не закостенела, пока еще не въелась в подкорку, в плоть и кровь… Хотя, конечно, взрослые, быть может, уже были потеряны. Но оставалась еще молодежь… подростки, дети! Вот за них нужно было бороться! И снова тот случай, когда не помешал бы хороший молодежный бунт, для начала – субкультура, нечто типа хиппи – детей цветов… воинов цветов, если уж на то пошло. Именно молодые способны изменить мир, пусть в их среде для начала распространятся неверие и цинизм по отношению к собственной кровавой жизни, молодежь всегда отрицает взрослых, дети – родителей, так пусть это отрицание ширится и растет, выходит, вырывается из стен тельпочкалли и кальмекак наружу, на улицы, площади, храмы! Пусть погрязшие в самомнении жрецы предстанут жалкими и смешными, пусть станет модно и «круто» приносить в жертву цветы, а не людские сердца! Асотль верил: так будет, и начинать надо с малого…

– Ты напрасно малюешь всех жрецов одной краской, – при встрече посетовал Куэкальцин.
– Я не имею в виду таких, как ты… Или тех, кто в храме порока. – Сотник вскинул глаза. – Ну? Что‑нибудь выяснилось?
– Один жрец… Из тех, кого ты называешь кровавыми. Далеко не дурак и любит хорошо пожить. Собственно, он и сейчас неплохо живет… но хочет еще лучше.
Асотль непроизвольно хмыкнул:
– Ну, этого все хотят.
– Хотят‑то все, да не у всех получается. Он, этот жрец, – имя его тебе сейчас ни к чему – давно у меня, скажем так, на крючке…
– Так он что‑то знает?!
– Да, знает! Тебе ведь известна одна жрица, ее зовут Молпилли или что‑то вроде того…
– Мо! – тут же сообразил юноша. – Да, есть такая. Та еще змея, если между нами.
– Так вот, эта змея не далее как позавчера доложила синклиту высших жрецов – назовем это сборище так – некую очень важную вещь. Она здесь кое‑кого узнала!
– Звездочку!!! – ахнул Асотль. И тут же сквозь зубы выругался: – Вот сука!
– Да, весьма, я бы сказал, специфическая девушка. Такую бы переманить к себе…
– Так что? – юноша не дослушал жреца. – Ситлаль сейчас в руках этого самого синклита?
– Думаю, да. – Куэкальцин Четыре Пера кивнул и нахмурился. – Ее увели в край Сиреневых скал.
– Край Сиреневых скал? Это где же такой?
– Не так уж и далеко отсюда. Там есть один заброшенный храм…

Глава 25
Фанты
Лето 1325 г. Мексиканское нагорье 

Однажды мы едва не утонули в какой‑то трясине, другой раз мы попали в облаву…
Максим Горький. «Коновалов»

Скалы и в самом деле оказались сиреневыми, даже с каким‑то темно‑фиолетовым, а кое‑где и малиново‑красным отливом. Завораживающе красивое клонящееся к закату солнце разливалось по всему небу расплавленным золотом мягко мерцающих в вечерней туманной дымке лучей. Наверное, очень скоро скалы должны были показаться черными, как вот эти камни вокруг, как стволы деревьев, чьи раскидистые кроны скрывали какую‑то бурную невидимую речку, как базальтовые глыбы заброшенной, наполовину уже обсыпавшейся пирамиды, на плоской, невысокой вершине которой громоздился храм.
Буйная растительность – санитар ушедших времен – уже давно сделала свое дело, произрастая буквально повсюду: в расщелинах, между глыбами и даже на крыше. Кто был тот народ, некогда сложивший здесь эту пирамиду, каким богам он молился, какие приносил жертвы?
Ныне, похоже, что уже очень давно, храм был заброшен и потрескавшиеся губы каменных идолов казались высохшими губами мумий.
– Ты куда, Сипак? – Едва охотник дернулся к узким ступенькам храма, Асотль придержал его, схватив рукой за плечо. – Там могут быть люди, враги. Жрец предупреждал не зря.
– Там нет никого. – Сипак быстро обернулся. – По крайней мере, сейчас. Я же охотник, понимаешь? Я чувствую.
– Однако Куэкальцин Четыре Пера не стал бы болтать зря. А может, здесь не один заброшенный храм, может, в здешних угрюмых местах их много?
– Может, и много, – выслушав сомнения Шочи, согласно кивнул сотник. – Но мы еще их не нашли, поэтому для начала осмотрим этот. Тем более Сипак утверждает, что там никого нет.
У подножия пирамиды их стояло трое – Асотль, Сипак, Шочи, и еще «двадцатка» молодых воинов таилась вокруг, в зарослях – мало ли что могло случиться? Уж конечно, старые товарищи не бросили своего друга в трудную минуту, и тому было приятно, приятно несмотря ни на что.
Девушку отыскали и выкрали жрецы – это было ясно. Похитили сразу двух – Звездочку и Тла‑Тла… Интересно, зачем им понадобилась служительница богини порока? Может быть, просто прихватили заодно… Скажем, чтобы было кого принести в жертву, или просто Тла‑Тла что‑то почувствовала, услышала, влезла не в свое дело – уж на такие штуки она была мастерица.
А может, это и не жрецы… Может, похитители – колуа! Ведь это их разведывательные отряды шастали по всему берегу и здесь, в сельве. Да, колуа! Тла‑Тла как‑то догадалась, кто такая Звездочка, и… Тоже вариант. Только вот Куэкальцин говорил другое… И не верить ему причин не имелось. И он, и Асотль находились теперь в одной лодке.
Приятели быстро поднялись на вершину пирамиды, к храму – да не так уж тут и высоко было, наверное с трехэтажный дом, вряд ли выше. Следовало поспешить, если уж они так хотели здесь что‑то увидеть, солнце уже вот‑вот должно было скрыться за одной из сиреневых‑малиновых‑красных, а теперь и оранжево‑золотых сияющих скал. На миг подняв голову, Асотль невольно залюбовался фантасмагорической картиной заката: голубое, с золотистой взвесью тонких перистых облаков небо, желтый сверкающий диск… Нет, уже треть диска – и ярко‑оранжевое, вполнеба, закатное пламя. А еще – черные тени гор и таинственные темно‑зеленые покровы сельвы. И всполошенные крики ночных птиц, и рев ягуара, подстерегающего у водопоя добычу…
– Темнеет, – прошептал Шочи, встав рядом с Асотлем напротив разбитого на куски круглого жертвенного камня, когда‑то покрытого изысканной резьбой, остатки которой и сейчас еще вызывали невольное восхищение филигранной работой неведомого умельца.
Охотник Сипак, маленький, юркий, уже заглянул внутрь храма – поставленных на ребро базальтовых плит, сверху накрытых точно такой же плитой‑крышей. А Асотль не торопился… Неожиданно почувствовав, как хорошо ощущать рядом теплый локоть друга. Шочи, Сипак… Как здорово иметь идущих рядом по жизни людей, на которых можно положиться безо всякой оглядки, безо всяких просьб о помощи, просто так, положиться во всех, даже самых интимных делах.
– Пусто! – Выбравшись из храма, Сипак стряхнул с волос паутину. – Мыши одни кругом…
– Мыши? – насторожился сотник. – Значит, им тут есть что есть.
– И правда, – кивнул охотник. – Значит, древним богам приносят подношения.
– Значит, есть кому их приносить.
– Губы! – Вдруг резко подскочив к ближайшему идолу, Асотль протянул руку… И тут же отдернул, понюхал, даже лизнул… – Кровь! Похоже, не такая уж и давняя.
– Тсс!!! – вдруг забеспокоился охотник. – Вы слышите, как тихо кругом?
– Ну, тихо. А кому тут кричать‑то?
– А куда делись птицы?
И в самом деле, тишина, вдруг показавшаяся парням какой‑то мертвой, гнетущей, охватила опутавшую заброшенный храм сельву, птицы уже больше не пели, да и ягуар перестал рычать… Нет, вот снова послышался рык… Там, дальше…
А вот закричал кецаль – это подавали условный знак спрятавшиеся в зарослях воины.
– Сюда кто‑то идет, – вглядываясь в быстро наступающую тьму, напряженно промолвил Сипак. – Я бы на вашем месте где‑нибудь спрятался.
Асотль хмыкнул:
– И интересно где? Разве что только на крыше… Впрочем, почему бы и не там?
Друзья едва успели последовать совету Асотля, как внизу, у подножья пирамиды, послышались чьи‑то приглушенные голоса. Ага… Вот на лестнице мелькнули тени. Кто‑то поднимался наверх. Кого‑то тащили…
Небо сделалось темным, и полная луна, до того белесая и полупрозрачная, вдруг вспыхнула, словно яркий оранжево‑желтый фонарь, залив медным светом террасу. Не было видно лиц – одни лишь тени.
О, они были весьма деловиты, суетились, бегали, негромкими репликами нарушая тишину только что опустившейся ночи. Три черные тени без лиц, – по всей видимости те, кто имел здесь полное право распоряжаться, – остановились у входа в храм перед разбитым жертвенником.
– Когда же наконец мы заменим плиту, – желчно промолвил один, похоже, это был старик, уж по крайней мере не молодой, точно.
Судя по голосу другого, тот был куда моложе да и говорил благоговейно, как с более старшим не только по возрасту:
– Мы сделаем, обязательно сделаем…
– Иначе ведь стыдно за Тлалока! Впрочем, можете и не делать… Все равно уходить. Плодородные долины юга ждут нас.
Ах, вот это что за святилище! Тлалок. Грозное божество грома и молний, пожиратель человеческих сердец, кровожадный демон ночи. А ведь жрецы, – а эти трое точно жрецы – явились сюда не зря…
Ну конечно… Вон, кого‑то тащат!
Говорят вполне понятно, но сильно растягивают слова и глотают гласные… Это не ацтеки, какие‑то родственные племена… Болотные люди?
– О, великий! – Вдруг с явным ужасом в голосе воскликнул дотоле молчавший третий – молодой, можно сказать даже – юный. – Ты решил принести в жертву обеих?
– Троих! – усмехнувшись, заявил старик. – Не забывай о мальчишке.
– Но он же… И эта, которую нам…
– Мало кто нам что скажет?! – жрец повысил голос. – Кто смеет нам приказать, кроме великих богов?
– Но мы же обещали…
– Кому?! Этим легковерным дурачкам‑ацтекам? А с чего бы это мы должны сторожить их дев?
Старый жрец расхохотался, жуткий, хриплый, как клекот орла, смех его пронзил тишину и словно бы сделал ночь еще темнее.
– Нет! Мы сегодня принесем в жертву всех троих! А потом уйдем… Нам все равно уходить, так какая разница – чуть раньше или чуть позже? Зато Тлалок будет доволен… как и Шипетотек – мальчишку мы принесем в жертву ему… Ох, давненько я не носил накидок из человеческой кожи!
Упырь!
Старый гнусный упырь, ишь как ты распалился! Экстаз прямо‑таки сродни сексуальному.
А суетившиеся у храма тени деловито готовили свое мерзкое действо. Кто‑то спрашивал, не забыли ли жертвенный нож, кто‑то кому‑то передавал веревки…
Чу!
Страшный крик вдруг прорезал округу…
Нет, судя по всему, это вовсе не был крик жертвы:
– У‑у‑й, а‑а‑ай, эта гнусная змея… Эта тварь… Эта… укусила меня за палец! О, великий жрец, позволь мне лично…
– Нет! Все пусть идет, как и должно.
У жертвенника вновь послышалась какая приглушенная возня.
– Прыгаем вниз, – обернувшись, прошептал друзьям Асотль. – Хватаем жертвы – и по лестнице. А там наши встретят.
Крик кецаля оказался внезапным, как внезапным было и нападение. Трое друзей, подобно молниям, бросились вниз, к жертвеннику, сталкивая с пирамиды жрецов, или кто там уж попадался под руку.
Выхватив у какого‑то черта обсидиановый нож, сотник разрубил путы, связывающие распростертую на террасе жертву, рывком поднял на ноги…
– Бежим! Вот только кусать меня не надо.
– Асотль?!
– Звездочка!!!
– Там… здесь… здесь еще Тла‑Тла и…
– Знаю. Держи меч…
Протянув макуавитль Ситлаль, молодой человек схватил девушку за руку и, расталкивая суетившихся без толку жрецов, бросился к лестнице…
Беглецы едва ли не кубарем скатились в сельву.
– Звездочка! Цела?
– Цела… Тла‑Тла, ты где?
Голос прозвучал совсем рядом:
– Здесь… А кто с нами? Кажется, я слышала голос твоего мужа.
– Это он и есть!
– Потом будете болтать, девочки! Уходим. Шочи, Сипак – вы как?
– Все нормально, слава богам.
– Воины цветов?!
– Мы здесь, командир. Прикажешь убить этих…
– Нет. Прикажу немедленно уходить к озеру. Если будет погоня – возьмете в копья…
Погони не было, да и кому пришло бы в голову рыскать по ночам в сельве. Ну разве что беглецам, для которых и сама ночь, и эти заросли являлись сейчас как нельзя более кстати.
Все произошло очень быстро, буквально в какие‑то секунды. Прыжок с крыши храма, атака, освобождение пленников, точнее говоря – пленниц, и вот этот бег, бег через ночные джунгли…
Впрочем, почти сразу же все перешли на шаг, а затем и вовсе остановились, решая: и что же теперь делать дальше? Как ни крути, а приходилось останавливаться и дожидаться рассвета. Как, наверное, поступят и те…
– Думаете, они за нами погонятся? – шепотом спросила Ситлаль.
Асотль задумался:
– Может быть. Не сейчас – утром. И если их много…
– Их много, – негромко пояснила Тла‑Тла. – Сотни две воинов да еще жрецы… Это какое‑то дикое болотное племя, кочевники.
– И как же вы тут оказались?
– Все тот мальчишка, раб… – Звездочка вздохнула и тут же едва слышно посмеялась над собственной глупостью. – Я послала его к озеру набрать воды, он набрал, вернулся и сказал, что ты зовешь меня… Мы сидели вдвоем с Тла‑Тла, играли в кости… Я, кстати, выигрывала…
– Ну, подруженька, не всегда.
– В тот момент как раз выигрывала – я хорошо помню.
– Потом он пришел снова… На этот раз – за мной, – добавила жрица. – Сказал, что вы оба ждете меня в орешнике. Ох, и долго же я его искала, этот орешник… Далеко ушла. Там и схватили.
– Выскочили какие‑то люди из лесу, – Звездочка вновь перехватила инициативу. – Напали – я и моргнуть не успела.
– И я…
– А Подарок? – тихо спросил сотник. – Куда делся этот гнусный мальчишка?
Ситлаль пожала плечами:
– Не знаю. Больше мы его и не видели.
Асотль замолк и принялся задумчиво жевать сорванную на ощупь травинку. Итак, жрецы… Хитрые, сволочи! Специально подсунули ему раба, чтоб тот следил и докладывал о каждом шаге. Тот и доложил… о Звездочке. Ну, а Тла‑Тла прихватили до кучи – чтоб не сболтнула. Хорошо, не убили. Впрочем, просто так убивать – это не в правилах жрецов, конечно же, лучше принести в жертву, что и собирались делать с пленницами в заброшенном храме.
Ну Подарок!!! Ну гад… Интересно, а как же это он сумел опознать Ситлаль? Или – не опознал, и здесь все гораздо проще: мальчишка – из «болотных людей», замыслил бежать к своим, а заодно и прихватить с собой девчонок. Хорошая жертва богам – чем худо?
Может, так, а может, и этак, что сейчас гадать? Надо думать, как выбираться. Для начала не худо бы немного поспать, восстановить силы – все равно невозможно двигаться в темноте.
Ночь окутывала сельву черным густым покрывалом, слышно было, как совсем рядом, над головой, кричали ночные птицы, где‑то журчал ручей, а не столь уж далеко, в предгорьях, грустно выл на луну одинокий койот.

Они проснулись с рассветом, все, как один, разом – молодые воины‑ацтеки и спасенные ими девушки.
– Нам стоит двигаться во‑он туда! – охотник Сипак сразу обнаружил тропу, скорее звериную, нежели человеческую, хотя люди ею тоже пользовались, о чем говорил ряд следов босых ног.
– Это враги, – кивнул на следы, понизил голос охотник. – Здесь поблизости нет деревень, а значит, неоткуда взяться и мирным жителям.
– Так, может, это просто охотники? – обернулся Шочи.
– Охотники не оставили бы столько следов. К тому же мы давно натолкнулись бы на ловушки: силки, настороженные луки, охотничьи ямы… А их нет!
– Ну и славно, что нет. – Звездочка зябко поежилась, и Асотль обнял ее за плечи. – Слушайте, пойдемте скорее… Я даже не знаю куда. Лишь бы подальше отсюда, не нравится мне это место.
– Мне тоже не нравится. – Сотник посмотрел в быстро светлеющее небо, скрытое узором ветвей и листвы.
По деревьям, крича, прыгали обезьяны. Кто‑то их потревожил?
– Они всегда в это время так, – усмехнулся Сипак. – Ну что, пошли, что ли?
Беглецы долго шли по узкой тропе, продираясь сквозь колючие заросли кустарников и деревьев. Сельва вокруг жила своей собственной, уже утренней жизнью – вставало солнце, начинался новый день, а вместе с ним приходили и новые заботы. Вот кто‑то пискнул – кто‑то кого‑то поймал, вот забила крыльями птица, вот – совсем рядом! – предостерегающе‑недовольно заурчала пума. Лучше бы обойти ее стороной…
Идущий впереди Сипак обернулся:
– Пройдем там, поляной…
Свернув влево, путники вышли на небольшую полянку, заросшую густой и высокой травой, посреди которой высился вкопанный в землю идол – страшный, с огромным оскаленным ртом, раскосыми злыми глазами и явно женской грудью.
– Сиуакоатль, – еще издали заметил Шочи. – Свирепая богиня‑змея… Наверное, тут их много, змей… Надо смотреть под ноги.
– Не знаю, как насчет змей… – Асотль быстро направился к истукану. – А судя по ее красным губам – жертву приносили недавно. Ага!
Из травы за идолом, недовольно урча, выскочил какой‑то зверь – койот или небольшого размера пума. Выскочил, оскалил на людей окровавленную пасть и быстро метнулся в кусты. Пуганый. Видать, встречался уже с людьми и эта встреча зверю явно не очень понравилась. Еще бы не встречался – ведь кто‑то же приносил здесь жертву. И совсем недавно!
– Будьте настороже! – предупредив воинов, сотник махнул рукой Сипаку и Шочи. – А ну‑ка, посмотрим, кого он там ел?
– Ну и кровищи кругом! – поежился Шочи. – Наверное, это кабан или обезьяна…
– Ага, кабан… Как же…
Асотль первым увидел распростертое в траве истерзанное тело подростка… Все как полагается – грудная клетка вскрыта, вырвано сердце… Живот выеден – ну, это уже дикое зверье постаралось, вытащило кишки… Ух, и вонища же!
Шочи брезгливо зажал нос двумя пальцами – тоже еще, интеллигент выискался, а сотник нагнулся, внимательно всматриваясь в лицо несчастного. Нос уже успел кто‑то отгрызть, но в остальном… вот, если чуть повернуть голову боком…
– Эй, девчонки, взгляните‑ка! Не узнаете?
– О, боги! И зачем ты нас только позвал… Ужас какой, брр!!! Постой‑ка! – Звездочка тоже нагнулась. – Так это же тот парень и есть! Ну, твой Подарок.
– Подарок, – кивнул юноша. – Я так и понял.
– Что же его – свои, что ли? – удивленно прошептал Шочи.
Сотник помотал головой:
– Не всегда все те, кто рядом, свои. Однако надобно нам поспешать – враги где‑то рядом.
И только он так сказал, как все услышали свист. Пронзительный, уверенный, громкий! Свистели где‑то позади, в сельве…
Откуда‑то слева в ответ тоже донесся свист – такой же громкий. И – немного погодя – справа.
– Окружают, – негромко промолвил сотник.
Путники побежали – снова по той же тропе, куда еще‑то…
Бежали изо всех сил, долго, пока, вконец не устав, не остановились перед нешироким ручьем, несущим свои бурные воды в озеро Тескоко.
– Пожалуй, здесь удобное место, – Сипак кивнул на видневшийся слева холм, густо поросший лесом. – Удобное, чтобы спрятаться, пересидеть.
– Мы так и сделаем, – подумав, согласился сотник. – Болотные люди неизбежно нагонят нас – они знают местность. А на этом холме… особенно во‑он у той скалы, мы вполне можем закрепиться. И даже в случае, если возникнет нужда, сражаться, дожидаясь подмоги.
– Подмоги?
– Да, Сипак. Ты пойдешь к нашим. Поднимешь отряд цветов. Ты – охотник, ты знаешь тропы, ты выберешься и приведешь к нам воинов.
– Но вы! – взволнованно откликнулся юноша. – Вы‑то как же?
– А мы будем ждать вас на этом холме. – Асотль похлопал охотника по плечу. – Уверен, ты скоро приведешь помощь.
– Но…
– Иди, верный Сипак! Другого выхода у нас сейчас нет, сам слышишь – враги повсюду, и вряд ли они выпустят нас к озеру.
Охотник больше ничего не стал говорить, лишь поклонился и с улыбкой исчез в сельве. Хорошо ушел – ни единый сучок под ногами не хрустнул, ни одна веточка не шелохнулась. Сразу видно – охотник.

Беглецы едва успели перебраться на холм, как небо заволокли густые темно‑синие облака, появились тучи, вот‑вот готовые разразиться проливным дождем, и он недолго заставлял себя ждать – грохнул, вывалился на землю, словно бы кто‑то наверху вытащил из небесного свода пробку.
Тугие струи хлестали по плечам, под ногами текли бурные грязные потоки, путникам пришлось бы несладко, если бы не Тла‑Тла, отыскавшая в ближних скалах небольшую пещеру, вернее сказать, углубление под широким выступом, словно бы под карнизом. Там и укрылись, переводя дух, – в убежище оказалось вполне достаточно места для всех.
– Молодец, Тла‑Тла, – радостно похвалил девушку Шочи. – Глаз у тебя ничего – острый.
Юная жрица хмыкнула, не забыв поправить прическу. Ох, уж этот шарм…
Ливень, похоже, вовсе не собирался прекращаться в ближайшее время, что и понятно – ведь еще не закончился сезон дождей. Было не совсем ясно, остановит ли он погоню. Скорее всего нет – не растают, не сахарные.
Асотль приказал выставить охрану, Шочи вызвался быть связным – время от времени проверять воинов, тут же нырнул в серую пелену дождя, и, скоро вернувшись, повел мокрыми плечами:
– Десятник Мишиук видел чужих. Они здесь… за скалами!
– Уже здесь? – неприятно удивился сотник. – Что ж, будем готовиться к бою – рано или поздно они нас здесь заметят.
– К бою так к бою. – Шочи воинственно выпятил грудь. – У нас ведь достаточно оружия…
– Да. Только боюсь, тетивы отсырели.
Чужие воины возникли сразу же, едва только в небе показались просветы. Дождь стих на время, чтобы потом – уже очень скоро – полить с новой силой, и Звездочка заметила врагов первой:
– Смотрите‑ка! Там, за деревьями.
И тут же прозвучал свист – условный знак часового.
Их было много – три или четыре «двадцатки» во главе с командирами – молодыми воинами в плащах и высоких шлемах. Поигрывая дубинками, выставив вперед копья, враги шли уверенным шагом – ясно куда.
Заметили. Ну, еще бы… Трудно было не догадаться – здесь одно такое убежище. Это ж надо было так глупо попасться! Лучше бы мокли. Наверняка чужаки увидели беглецов еще издали. Странно, чего ж тогда свистели, не опасаясь спугнуть?
Ладно! Бой так бой. Вот ежели бы можно было как‑то увести отсюда девчонок. Как бы дать им уйти, убежать…
Враги приближались, уверенно и не очень быстро, словно насмехаясь над укрывшимися под скальным навесом ацтеками. Тем и вовсе некуда было сейчас деться – враги виднелись и впереди, и справа, и слева…
Повсюду!!!
Выхода не было. Оставалось лишь погибнуть с честью.
Нет! Погибать рановато – продержаться бы до подхода подмоги.
А врагов много… слишком много… Держатся уверенно, можно даже сказать нагло. Хлопковые панцири, деревянные шлемы, круглые, с синими перьями щиты… Щеголи!
Щеголи… Нет, это не болотные люди! У тех просто не может быть такого богатства, нахально выставленного напоказ. Идут как на параде… Жители болот так бы не шли.
– Сдавайтесь! – Высокий воин – командир в украшенном перьями шлеме – нагло подбоченясь, остановился, с презрением глядя на прячущихся в тени скал беглецов. – Если среди вас есть благородный муж – жду его на поединок!
– Ох, умоляю, откуда у этих болотных тварей может быть благородный муж? – вытащив макуавитль, едко расхохотался подошедший к командиру юноша в накинутой на голову и плечи пятнистой шкуре ягуара, так что глаза сверкали прямо из разинутой пасти. – Эй, болотная падаль! Можете выставить второго поединщика… Если, правда, у вас найдется столько благородных мужей!
– Найдется! – высунувшись, прокричал Асотль и, обернувшись, подмигнул своим: – Ну, что – потянем время?
– Охотно! – с азартом потер руки Шочи. – Давненько я не бился с достойным противником… А эти, кажется, достойны.
Ситлаль с сомнением покачала головой:
– Ой, боюсь я за вас, парни!
– А нечего бояться, – усмехнувшись, утешил Асотль. – Наоборот, нужно благодарить богов за такой шанс. Уж будьте уверены, теперь мы потянем время, а там и подмога поспеет.
– Ты полагаешь?
– Не полагаю – знаю. Я верю Сипаку, как самому себе.
Асотль снова высунулся из‑за скалы:
– Эй! Мы принимаем ваш вызов. Только хотим подготовиться… Помолиться богам, принести жертвы…
– Молитесь, это вам не поможет! – надменно прокричал вражеский вождь. – Даем вам время… До следующего прояснения неба.
Молодец, рассудил правильно – вновь пошел дождь, быстро превратившийся в ливень. Снова тяжелые капли терзали землю пулеметными очередями брызг, но на этот раз ацтеки восприняли дождь как свою единственную надежду. Подольше бы он не кончался, подольше бы… А может быть, и в самом деле принести жертву?
– Да, конечно, принесем. – Сотник с тревогой посмотрел в небо – ох, не нравились ему эти светло‑голубые, быстро расширяющиеся просветы меж тучами, очень и очень не нравились. Вот всегда так, когда дождь не нужен – так вот он, пожалуйста, а когда бы хорошо, чтоб пошел, так…
Если бы это был обычный отряд, а не верные парни Асотля, воины цветов, не стало бы и сомнений – сноровисто принесли бы сейчас в жертву одного из своих, по жребию. Вполне ловко и деловито вырвали бы из груди сердце – ничего личного, все лишь во благо великих богов. Какой сейчас самый великий? Конечно же, покровитель войны Уицилопочтли.
– Мы должны принести божеству великую жертву! – повернувшись к воинам, вкрадчиво молвил сотник.
– Приказывай, наш командир! Мы все готовы умереть во славу великого бога!
– Э нет, умирать не надо. – Асотль погрозил пальцем. – Ишь хитренькие какие – умереть. А вот попытайтесь‑ка выжить!
– Но жертва…
– Вы, кажется, забыли – боги давно перестали любить кровь, что бы там ни говорили «жирные пожиратели лепешек» – жрецы!
Воины засмеялись: все‑таки эти молодые парни очень любили жизнь – шутки, веселье, смех. И это было славно.
– Кто у нас самый веселый, самый ушлый и хитрый? Кто всегда шутит? Кто над всеми смеется, можно даже сказать насмехается?
– Есть, есть такой, – обрадованно загалдели воины. – Выходи, Ишпак!
Ишпак – юноша лет шестнадцати с хитрым лицом и лукавым взглядом – вышел на середину и молча поклонился вождю:
– Наверное, я самый веселый, коли уж они так говорят. Но, мой командир, я вовсе ни над кем не насмехаюсь, клянусь…
– Ладно, ладно, тихо вы, – подняв руку, успокоил всех сотник. – Итак, Ишпак, вставай вот сюда, отворачивайся… Девчонки, смотрите, чтобы он не подглядывал…
– Да уж мы присмотрим!
Выстроив воинов вдоль стены, Асотль подошел к первому с левого края юноше и, положив руку ему на плечо, громко попросил:
– Придумай что‑нибудь для этого, Ишпак. Что‑нибудь такое, веселое… Чтобы он мог потом совершить во славу великого Уицилопочтли!
Воины загалдели, запереглядывались – идея явно понравилась.
– Этому… Ммм… – Ишпак думал недолго. – Этот должен переодеться в женское платье… И… И приставать ко всем прохожим подряд!
– Отлично придумано! – похвалил сотник, хлопнув обескураженного воина по спине.
Потом подошел к следующему:
– А этому фанту… типу что делать?
– Есть землю, при этом громко кричать: «Какая вкусная каша»!
– Этому?
– Пройти на четвереньках и кричать: «Я дурачок!»
– Следующему?
– Выпить пять кувшинов вина!
– Пять ему не осилить – много.
– Ну, тогда три.
– Ха! Сам и будешь пить! А этому? – Асотль ткнул пальцем в себя.
– Плясать до изнеможения. И петь – громко‑громко…
– Что ж, не так уж и плохо, – облегченно вздохнул сотник. – Я бы, конечно, предпочел не петь, а поиграть на саксе… Ну да ладно – жертва так жертва.
Устроенный вождем «детский сад» воинам очень понравился, впрочем, и не только им – девушки тоже смеялись вовсю. Их не стали вовлекать в игру – и те вдруг обиделись, заявив, что они ничуть не хуже других и тоже желают ублажить великого Уицилопочтли. Забрались в уголок, пошептались и громко объявили всем:
– В случае победы в честь великого бога мы будем танцевать обнаженными всю ночь!
– Славно! Вот с господином сотником и попляшете.
Они неплохо потянули время, но дождь все‑таки кончился, правда, утешало одно – вечерело, и если Сипак… Не так‑то уж далеко тут и идти!
– Эй, болотные! – снова возникнув напротив скалы, выкрикнул вражеский командир. – Ну, вы готовы, наконец? Или у вас не нашлось благородных мужей?
– Все наши мужи – благородные, в том никаких сомнений, – выходя, заверил Асотль.
Следом за ним, усмехаясь, шагал Шочи, так вот, вдвоем, они и встали рядом напротив воинов. Яркий золотисто‑оранжевый луч, выскочив из‑за облака, осветил лица друзей.
А враги… Враги вдруг испуганно попятились!
Да‑да! Отшатнулись в явном испуге – словно бы неожиданно увидели перед собой невесть что.
– Что, вы уже спасаетесь бегством? – пряча удивление, язвительно осведомился Асотль. – Не рановато ли?
Противники переглянулись – качнулись перья.
– Ты… Вы… Вы – это вы? – непонятно спросил тот, что в шкуре ягуара.
– Странный вопрос. – Сотник пожал плечами. – Ах да, мы, наверное, забыли представиться. – Молодой человек слегка поклонился. – Меня зовут Асотль, а это мой друг – Шочи, смею вас уверить – самых благороднейших кровей муж.
– Асотль!!! Шочи!!! – хором выкрикнули враги. – Прочь! Прочь, подите прочь! Мы не сражаемся с мертвецами!
– А где вы видите мертвецов?
Тот, что в шкуре ягуара, повернулся к своему напарнику:
– Это ведь правда не мертвецы, дружище Сенцок?
– Клянусь задницей Тескатлипоки, они больше похожи на беглецов, нежели на мертвецов…
– Но ведь тогда… Нет! Не может быть!
– Сенцок? – Асотль и Шочи удивленно переглянулись. – Ты ли это, насмешник?
– О, великие боги! – Сенцок поспешно снял с головы шлем. – И в самом деле! Кого я вижу?!
– Своих старых приятелей! Которые, кстати, тебе частенько подсказывали невыученный урок…
– Асотль! Шочи! – Сенцок обернулся к напарнику. – Эй! Сними‑ка свою шкуру, Мимишкоа…
– Хо! Мимишкоа! Как поживаешь?
– А мы… Мы приняли вас за людей болот.
– Сами вы болотные люди. Ну, что глазами хлопаете? Может быть, обнимемся, что ли?
Старые приятели обнялись… Стоявшие невдалеке воины‑колуа недоуменно переглядывались: а что это тут такое происходит?
– Командир! – один из воинов наконец подбежал к Сенцоку.
– Что такое? – обернулся тот.
– Большой отряд неизвестных воинов быстро продвигается к скалам. Идут так, будто точно знают, куда нужно идти.
– И кто это? Болотные люди?
– Нет, командир, они не похожи на болотников.
– Это мои люди, Сенцок, – повысив голос, поведал Асотль. – Они идут мне на выручку и, поверь, не будут угрожать вам…
– Асотль, Асотль… – Сенцок, насмешник Сенцок, товарищ по детским играм, однокашник по кальмекак, все еще удивлялся, глядя на внезапно возникшего из небытия друга. – Ты знаешь, сколько у нас с Мимишкоа вопросов к тебе и к Шочи?
– Я тоже хочу поговорить, – рассмеялся сотник. – Только прежде, позволь, я пошлю воинов к спешащему мне на помощь отряду…
– Да, конечно, пошли…
– А потом мы устроим пир.
– Пир?! – Уста командира колуа тронула усмешка. – Неплохая идея, клянусь…
– …задницей Тескатлипоки, – со смехом дополнил Асотль.
– Я смотрю, вы, кажется, договорились.
Покинув свое убежище, Ситлаль встала рядом с любимым. Мокрые волосы ее спутались и смешно падали на лоб.
– Здравствуй, Сенцок. Привет и тебе, Мимишкоа, – лукаво улыбаясь, поздоровалась девушка. – Ну, что вы глазами‑то хлопаете? Не узнали? А вот я вас – сразу. Ну, почти сразу.
– Принцесса… – сглотнув слюну, обалдело прошептал Сенцок.

Сипак с честью выполнил возложенную на него миссию – воины цветов появились вовремя. Даже более того! Разгромив по пути один из болотных отрядов, они взяли пленников, среди которых оказалась… Мо!
Молодая жрица, связная заговорщиков, что делала она среди болотных племен? Этот вопрос сильно занимал сотника, решившего поговорить с хитрой девушкой наедине.
– Я ничего не скажу тебе, – с неожиданной твердостью заявила жрица. – Ибо знаю свою судьбу.
– Не хочешь – не говори. – Асотль невозмутимо пожал плечами. – Не больно‑то и надо. Твои покровители‑жрецы просто бросили тебя, подставили, как подставили Подарка… того мальчишку, который должен был следить за мной…
– Что вы с ним сделали?
– Не мы – болотники. Растерзали перед идолом Сиуакоатль, это…
– Я знаю, где это. Болотные твари! Жаль… Парнишка подавал большие надежды.
– Я почему‑то так и подумал. Эксцесс исполнителей?
– Что?!
– Жрецы хотели использовать болотников, но те оказались себе на уме?
– Хитрые и коварные твари! Они и меня хотели… впрочем…
– Ты полагаешь, мы принесем тебе в жертву, Мо?
– Конечно. Что уж об этом говорить?
– Напрасно надеешься! – неожиданно рассмеялся сотник. – Наши жертвы – цветы, ты же знаешь.
– Знаю. Но не верю. Мало ли что болтают?
– А вот убедишься. Знаешь, Мо, я полагаю, будет верным тебя отпустить.
– Отпустить?
– А на что ты нам? Иди своей дорогой и знай: мы не воюем с женщинами! Ну, что сидишь? Дай‑ка я развяжу тебе руки… Сипак! Проводишь ее до… В общем, выведи к какой‑нибудь тропе или речке. Я бы не хотел, чтобы ты возвратилась к озеру с нами. Думаю, ты и сама этого не хочешь. Ступай.
Молодая жрица поднялась и бросилась к лесу… Но тут же вернулась.
– Что? – усмехнулся Асотль. – Ждешь своего провожатого? Так он там, в лесу.
– Нет… Просто хотела попрощаться… – Подойдя ближе, она неожиданно обняла юношу, потерлась щекой. – Знай, что я… Я не буду ничего говорить, ладно?
Улыбнулась, ушла. Скрылась вместе с Сипаком в лесу.
А ближе к вечеру был устроен пир!
И, как водится, принесены жертвы.
Воины‑ацтеки поступили честно, все сделали как и обещали: кто‑то пел, кто‑то, облачившись в платье Тла‑Тла, грязно приставал ко всем подряд, кто‑то…
А ночью, при свете луны, настала очередь девушек. И Асотля.
Молодой воин плясал, выполняя данный обет, в окружении красивейших обнаженных дев, одна их которых… Нет, еще не была его законной супругой, но…
Дождя не было, словно бы о том позаботились сами боги, парило, и жаркий влажный пар маревом дрожал в низинах. После танца Асотль взял Звездочку за руку, увлекая за собой к скалам…
И они вместе упали на мягкий мох…
– Тихо, тихо… – жарко шептала Ситлаль. – Мы же с тобой еще не совсем супруги…
– Все знают другое… Любимая…
И казалось, будто бы в целом мире не было сейчас ничего лучше, чем это сплетение гибких молодых тел, бьющиеся в унисон сердца и любовная нега под сенью дрожащего света луны и далеких звезд.

Глава 26
Красный Уицилопочтли
Лето – осень 1325 г. Озеро Тескоко 

…Все произошедшее еще не завершилось настолько, чтобы можно было его переложить на бумагу и описать.
Франсуа Мориак. «Подросток былых времен»

Итак, ацтеки ушли за одну ночь. Сбежали от превосходящих в десятки раз сил врагов, быстро собрали пожитки и ушли – им было не привыкать к странствиям, недаром Мешикальтцинко больше напоминал просто скопище убогих сараев и хижин. Временная столица, только до тех пор, пока чужаков жалуют надменные правители колуа. Каждый житель прекрасно знал это, и каждый ощущал себя временщиком, перекати‑поле – сегодня здесь, завтра там.
Воины колуа не преследовали беглецов, опасаясь шочимильков или чалко, не преминувших бы напасть на беззащитный Колуакан. Ворвавшись в опустевший город, они лишь разрушили храмы и сожгли дома, после чего убрались восвояси, выслав лишь небольшой отряд против обнаглевших хозяев болот – странного племени жестоких каннибалов.
Ацтеки выбрали остров, большой остров далеко на севере, на широком озере Тескоко. Пусть остров на первый взгляд и казался сплошным болотом… Его ведь, в конце концов, можно было и осушить, зато стратегическое положение этого последнего прибежища изгнанного народа казалось им идеальным. Нечего и говорить, вполне надежное убежище – незаметно уж точно никто не подберется, можно об этом даже и не думать.

Несмотря на все произошедшее в сельве, жрецы и сановники выслушали весть о «найденном принце» с плохо скрываемой радостью – это очень хорошо вписывалось в их планы. Асотль – по сути, никто и ниоткуда – устраивал всех. Тем более после проведенной проверки, в ходе которой заговорщики не побоялись даже послать своих людей в Колуакан… Которым там сильно помог некий почтека с изборожденным глубокими морщинами лицом. Тайные посланцы ацтекских жрецов быстро отыскали и мудрецов‑тламатинов из кальмекака, где когда‑то учился Асотль, и его друзей‑колуа – Тлауи, Мимишкоа, Сенцока (последних двоих вовсе не составило особого труда разыскать!).
Даже – все с помощью того же морщинистого купца – похитили одного из жрецов храма Тескатлипоки… Бывшего очень даже в курсе произошедшего не так уж и давно побега божественной ипостаси. И, конечно же, он рассказал все или почти все, что знал… попробовал бы не рассказать… Его даже не стали убивать – просто подкупили, свой человек среди жречества друзей‑врагов еще никому не мешал.
В признании племянника вождя сыграл свою роль и шрам – татуировка над левым ухом в виде когтистой лапы ягуара – символ власти, знак принадлежности к семье великого тлатоани Теночка, так странно погибшего и с величайшей поспешностью погребенного.
Юный правитель Асотль вступил на престол при полном одобрении жрецов, сановников и народа. Особенно радовались воины, знавшие молодого сотника по его делам. Первое, что сделал новый правитель, – отправил тайное посольство к Ачитомитлю… И через несколько дней сам принимал доверенных людей колуаканского вождя… Тех, кто когда‑то хорошо знал Ситлаль… Что и говорить, нареченная невеста повелителя ацтеков тоже была рада увидеть старых знакомых – кстати, это были все те же Сенцок и Мимишкоа – и передать поклон отцу. Колуа больше не нападали.
Тем не менее переселенцы вовсе не собирались покидать столь приглянувшийся им остров, наоборот, с подачи молодого тлатоани затеяли грандиозное строительство, используя и камни, и сырцовый кирпич. Все здания – дома, крепости, храмы – строились по строгому плану, прокладывались широкие, усаженные деревьями бульвары, разбивались цветники, по всему острову прорывались каналы – индейцы не имели ни повозок, ни вьючных животных, для перевозки товаров и грузов удобно было использовать лодки и плоты.
Редфорд‑Куэкальцин смеялся:
– Вы задумали Венецию, друг мой!
– Не верите, что построю?
– Нет, не верю – знаю!

Асотль понимал, конечно, что борьба с могущественным жречеством – дело весьма и весьма трудное. И в этой борьбе он мог опираться в открытую только лишь на самых близких друзей да на Звездочку, которую уже давно тошнило от одного вида торжественных богослужений. И еще много чем помогал Куэкальцин, которому, конечно же, нравилась роль «серого кардинала», к которой он давно уже примерялся. На пути к ней стояли сановники и жрецы Уицилопочтли – их нужно было лишить былого влияния, уничтожить, и в этом молодой тлатоани и Куэкальцин Четыре Пера сейчас являлись естественными союзниками… К тому же их связывала общая тайна. Куэкальцин с неожиданной пылкостью поддержал идею Асотля начать издалека, исподволь, сделав своей союзницей молодежь, – ничуть не сомневался, что все выйдет как надо. Смеялся:
– Секс, драгс, рок‑н‑ролл – это, мой друг, всегда работало!
– Ну, может, все‑таки без наркотиков обойдемся? – шутил в ответ вождь.
И сам лично сочинял похабные анекдоты про жестоких жрецов и их кровавые культы. Служители кровавых богов пусть медленно, исподволь, но теряли все свое влияние, в первую очередь на молодежь, на детей, на подростков – и это значило, что у жуткой религии вырванных из грудных клеток сердец не было будущего.
Если старики и люди среднего возраста все еще одобряли кровавые жертвы, то молодежь уже начинала открыто смеяться. А где смех, там нет покорности и воспитываемого веками страха. Что же касается самих человеческих жертвоприношений, то их становилось все меньше. Конечно же, от них невозможно было отказаться вот так, в один миг – и тем настроить против себя большинство народа, нет… Приходилось действовать хитрее, но Асотль даже не сомневался, что очень скоро цветы на жертвенниках полностью заменят кровь.
К этому все шло… И чем меньше было крови, тем больше таяло могущество жреческих кланов, тем более что обучение юных жрецов – где это возможно – тоже было поставлено под контроль.
Сановники, получив строительные подряды, теперь конкурировали со жречеством за рабов, находя для невольников куда более полезное применение, нежели быть принесенными в жертву. Люди теперь были в цене, и в цене довольно приличной.
Да! Еще повсеместно открывались новые храмы! Храмы цветов, песен и танцев!
О, они вовсе не были похожи на мрачные святилища жаждущих человеческой крови божеств! Это были светлые, украшенные цветами и прекрасными статуями здания, где в жертву богам принимались букеты и над алтарями стоял вовсе не гнусный запах крови, а волнующе‑пряный запах цветов.
А по вечерам, ближе к ночи, там играла музыка и юные жрицы танцевали во славу новой эры ацтеков. Эпоха пятого солнца постепенно становилась эпохой радости и цветов.
Вместе с тем Асотль и его друзья‑помощники не забывали и о многочисленных врагах. Войско укреплялось, вооружалось, обучалось… И воевало теперь по‑новому – так, как в приснопамятной битве цветов! Никто не старался обязательно захватить пленных – и это наводило на врагов ужас.
Высшим военачальником ныне стал заслуженный воин Есуакатль, что же касается некоего Микиса Чипильцина и его приспешников, то… Сам Микис как‑то уж очень неловко поскользнулся на вершине одной из строящихся пирамид, так что кубарем скатился вниз, сломав себе шею. По такому случаю, конечно же, был объявлен траур… Как и по одному особо гнусному жрецу Уицилопочтли, с яростью доказывавшему необходимость кровавых жертв. В конце концов он в исступлении принес в жертву самого себя перед алтарем своего жестокого бога. Ударил себя в грудь жертвенным ножом… Три раза…
Ни Асотль, ни, уж тем более, Куэкальцин Четыре Пера вовсе и не собирались воевать со своими тайными врагами в белых перчатках – оба были прагматики и циники. Люди новой эры, они без особого труда распутывали казавшиеся на первый взгляд сложными интриги жрецов – по сути своей народа еще во многом первобытного, каменного века…
Постепенно новый тлатоани расставлял на официальные посты своих близких друзей – Шочи стал «министром двора», Сипак – начальником дворцовой охраны, беспутный любовник Касавач возглавил отборную сотню, а хитрый жрец Кайлошаушки – Кай – давно уже присматривался к храму Уицилопочтли, и, надо сказать, присматривался вовсе не без всяких на то оснований. Только один Куэкальцин Четыре Пера не стремился ни к каким высоким постам – ему это было без надобности.
Они частенько встречались по вечерам, так, безо всяких дел – просто сидели, общались, потягивая вино из агавы. Куэкальцин рассказывал о различных городах – Лондоне, Нью‑Йорке, Сиднее – он много где успел побывать – и в свою очередь с удовольствием слушал рассказы собеседника о «диком русском капитализме», время от времени хлопая в ладоши и вскрикивая:
– Господи, да как же так можно‑то?!
Конечно же, они обсуждали и собственную судьбу, много спорили, придя наконец к общему выводу, что от них самих в этом смысле ничего не зависит. Вот уж действительно – судьба.
Куэкальцин все допытывался:
– Вы меня опознали только по свисту, дружище Асотль?
– Да, так… Хотя вполне можно было догадаться и раньше. Вы всегда плохо относились к богам, были циничны и рассуждали – да и говорили – вовсе не так, как местные жители, для которых все в жизни предопределено богами.
– Вы, кстати, понравились мне именно этим. Правда, я тоже не сделал верных выводов – все принял за беспечную молодость и нахальство. Эх, молодость… Признайтесь – здорово ощущать себя молодым?
Еще бы не здорово. Молодой вождь усмехнулся, самолично разливая вино по высоким золотым кубкам.
Чокнулись…
– Знаете, что я вдруг подумал? – Асотль поставил опустевший кубок на невысокий резной столик. – Что, если есть мы двое… то почему бы не быть и другим?
– Они и были, – отрывисто кивнул жрец. – Правда, давно.
– Я не про давно, я про сейчас. А если и сейчас кто‑то есть? Если это преступник или просто нечистый на руку человек… Или тот, кто работает на наших врагов…
– Вы предлагаете их искать? – Куэкальцин неожиданно расхохотался. – Интересно, каким образом? Основать газету и дать объявление?
Цээрушник‑жрец, как и Асотль, вставлял в ацтекскую речь английские или французские слова – коим еще не было местного эквивалента.
– Нет, не газету, – улыбнулся правитель. – Предлагаю открыть бар.
– Бар?! Черт побери – отличная идея!
– Знаете, для начала такое небольшое уютное кафе, каких много, скажем, в том же Париже.
– К примеру «Ля Куполь» или «Ротонда» на Монпарнасе, – ностальгически прикрыл глаза Куэкальцин.
– Вот‑вот, именно в таком плане мы что‑то и сделаем! Под видом постоялого двора… нет, лучше храма. Есть у меня на примете одна подходящая для такого дела девушка, моя супруга ее тоже знает и считает очень независимой и умной особой – этакая, знаете ли, эмансипе.
– Не о некоей ли молодой жрице вы говорите, друг мой?
– Да. Все ее называют Тла‑Тла. Жрица храма Тласольтеотль.
– Богиня плотской любви… Пожалуй, одно из самых симпатичных местных божеств, вы не находите?
– Шочи сказал: Тла‑Тла уже приходила, хлопотать насчет храма. Я, правда, ее не видал – был чем‑то занят, сейчас уж и не упомню чем.
– Как ваша дражайшая царственная супруга?
– Спасибо, неплохо. – В темных глазах юноши промелькнула нежность. – Вот уж никогда бы раньше не подумал, что мне так понравится быть женатым.
Убежденный холостяк, жрец едва не поперхнулся вином:
– Какие ваши годы, друг мой!
Да, Асотль и Звездочка поженились сразу же, как только ацтеки обосновались на острове. Описывать свадьбу – зря тратить время, стоит лишь упомянуть, что все танцовщицы на ней были жрицами Тласольтеотль и заправляла ими Тла‑Тла. Когда‑то, между прочим, связанная с колуа… Но к этому народу принадлежала и Ситлаль, которая нынче ждала ребенка, по‑прежнему оставаясь все такой же веселой… Лишь иногда на нее вдруг налетала грусть, окутывая юное лицо едва дрожащим маревом, легким покрывалом – тем не менее вполне заметным. Асотль знал причину всего этого – просто Звездочка все никак не могла поверить в их счастье. Все боялась проснуться.

Святилище богини плотских утех – отныне он высочайшим приказам назван по‑новому: «Храм любви» – выстроили быстро, буквально в течение месяца, не надо ведь было возводить пирамиду, обошлись одним зданием да алтарем… До смеха напоминавшим барную стойку, за которой на полках стояли высокие кувшины с вином и слабенькой бражкой. Да, еще был продукт перегонки, тот самый, который Куэкальцин Четыре Пера пышно именовал коньяком.
Вот сюда‑то как‑то с утра и заглянули тлатоани и жрец. Оставив охрану снаружи, приятели вошли внутрь посмотреть, как идут дела, ну и заодно, как они теперь полюбили выражаться, «хлопнуть по рюмке». Не где‑нибудь «хлопнуть» – в баре! Сиречь – в храме любви.
Внутри ходко шла работа. Таская кирпичи и корзины с известкой, деловито сновали подмастерья, художник – высокий меланхоличный парень, чем‑то напоминавший Хемингуэя, только без бороды, – прищурившись, орудовал длинной кистью, рисуя за колоннами фреску – какой‑то радостный фон.
– Эй, парень. – Усевшись на низенькую скамью, Асотль ухватил за локоть пробегавшего мимо парнишку. – Хозяйка где? Жрица?
– В подвале, любезнейший господин. Только что привезли вино, и…
– Понятно, – хохотнул Куэкальцин. – Похоже, нас тут не узнали.
– Вот и славно – сейчас спокойненько посидим, «хлопнем по рюмашке».
– Так вам позвать жрицу? – Паренек все не уходил.
– Ну позови, раз уж ты так хочешь… Только особо не торопи – мы подождем.
Жрец осторожно положил на скамью некий продолговатый предмет, сверток, который до того таскал с собой под мышкой, вызывая вполне законное любопытство своего царственного спутника. Интересно, что там такое? Асотль пока не спрашивал – знал, жрец рано или поздно расскажет все сам. Вот, похоже, начал… Нет, не то – заговорил вдруг о Кецалькоатле. Про то, какой это замечательный, вовсе не злобный бог, не требующий кровавых жертв и призывающий всех жить в мире.
– Представляешь, он еще говорил о… Скажем так, бесклассовом обществе, если пользоваться терминологией Маркса…
– Вы знаете Маркса?
– Ну, полноте… Не только его – вообще всех левых, в мое время это было модно: Че Гевара, Мао Цзэдун… Маркузе, Теодор Адорно, вообще вся «франкфуртская школа»…
Асотль не слушал… Широко распахнув глаза, он смотрел на художника. Точнее, на то, что он рисовал… Некий пейзаж, что уже само по себе было весьма странно для ацтека.
Не говоря уже о самом пейзаже: холм, крыши домов, белый, сверкающий на солнце храм, выстроенный в византийском стиле…
Куэкальцин Четыре Пера перехватил взгляд:
– Хм… Какой‑то знакомый пейзаж, вы не находите?
– Знакомый? Пожалуй, слишком.
Донельзя взволнованный, Асотль подошел к художнику:
– Что ты рисуешь?
– Это? – Парень обернулся. – Сам не знаю что, господин.
– Как это ты не знаешь?
– Просто великая жрица сама сделала набросок углем… Ну, кое‑что пояснила.
– Жрица?! – ахнул вождь. – Тла‑Тла?
– Да, именно так ее все и зовут. А вон она, кстати, идет…
Завидев высоких гостей, девушка поклонилась и юркнула за алтарь – за стойку… В красивом легком платье с узеньким пояском, с накрученными кудряшками, вся такая изящная, улыбающаяся, обладающая неким неповторимым шармом. Господи! Асотль ведь с нею общался. Как же раньше‑то не догадался? Не о том думал?
– Бонжур, мадемуазель, – подойдя к стойке, светски поздоровался вождь. – Пожалуйста, налейте нам кальвадос или пастис…
– Бонжур, месье… Так вам пастис или кальвадос? Ой…

А дальше они уже сидели втроем, тлатоани и жрец взахлеб расспрашивали Женевьеву… Женевьева Тлатье, именно так звали там, в Париже пятидесятых…
– Вы знаете, он был странный, тот парень, появившийся тогда в нашем кафе, знаете, на улочке рядом с фуникулером, сразу в виду Сакре‑Кер…
– Потому вы и велели изобразить здесь этот храм?
– Ну да. Ностальгия, знаете ли…
– Так он догнал вас, тот парень?
– Увы… – Девушка передернула плечами. – Ужас… просто ужас… Я только и помню, что удар и темные воды Сены… Этот гад сбросил меня с моста Бир‑Хакейм.
– Далеко же вы ушли с ним с Монмартра!
– Знаете, парень мне чем‑то понравился… Так ведь бывает. К тому же я – свободная женщина, что бы там ни думала себе старая грымза Мидо, хозяйка кафе… Он что‑то хотел на бульваре Гренель, с кем‑то встретиться, а потом… Потом дело, наверное, дошло бы до чего‑нибудь большего… Так ведь и дошло! Брр! Только, к сожалению, вовсе не до того, о чем я думала.
Тла‑Тла – Женевьева – говорила о сексе легко и свободно, как истинная парижская эмансипе… Впрочем, и здесь эта тема вовсе не являлась табу.
– А потом я чуть не сошла с ума, хотя теперь понимаю, что мне очень повезло с храмом… С той девушкой, в которую я… Которая – я…
– Мы знаем…
– Вам принести еще вина, господа?
– Лучше бы коньяку, ну, того самого… Найдется у вас?
– Для вас – всегда! – С радостным смехом Тла‑Тла упорхнула за стойку.
Поистине, в ее жизни сегодня произошло чудо.
– Вы, кажется, что‑то говорили о Кецалькоатле? – в ожидании возвращения девушки напомнил Асотль.
Жрец хитро ухмыльнулся, разворачивая свой сверток:
– Думаю, что я вас сейчас удивлю, друг мой. Хотя после этой вот встречи… Вот, взгляните…
В свертке оказалась шкатулка, из которой Куэкальцин вытащил потрепанный и потертый блокнот, по виду очень и очень старый.
– Осторожней с листами. Вы читаете по‑немецки?
– Нет, а что это?
– Это?! Это дневник бога! – Жрец торжествующе посмотрел на еще мало что понимающего парня. – Кецалькоатль… Великий бог тольтеков, ацтеков и майя – на самом деле немец.
– Немец?
– Да… он попал сюда лет триста назад. Эрих Краузе, профессор математики из Берлина. Из Восточного Берлина, из тех времен, когда еще была Стена. Кстати, к вашему сведению, коммунист, красный…
Красный Кецалькоатль – вот эту новость нужно было срочно чем‑то запить! Запить срочно!
– Эй, Женевьева! Тла‑Тла! У нас когда‑нибудь будет коньяк?
– Несу! Уже несу, господа!

Словарь

Ацтлан – легендарная прародина ацтеков на северо‑востоке нынешней Мексики.
Кальмекак – привилегированная школа для детей знати.
Кальпуллек – староста кальпулли.
Кальпулли – городские кварталы с компактно проживающими в них социальными группами.
Макуавитль – деревянный меч с обсидиановыми вставками.
Масеуалли – свободные общинники – ремесленники и крестьяне.
Меши – легендарный вождь ацтеков.
Науа – языковая группа, в которую входили ацтеки, колуа, шочимильки и пр.
Пилли – «дети господ», освобожденные от налогов: аристократы, государственные чиновники, вожди, жрецы.
Пипильтин – учитель в тельпочкалли.
Почтека – купцы, торговцы.
Тельпочкалли – школа для детей общинников (в основном воинская).
Тлакатекутли, тлатоани – вождь, правитель.
Тлакуил – писец.
Тламатин – «мудрец» – учитель в кальмекак.
Тлатлакотин – рабы.
Тцомпантли, цомпантли – ритуальное сооружение из горизонтальных прутьев, укрепленых на деревянной раме, для насаживания человеческих голов.

Некоторые представители пантеона

Камаштли – божество охоты, более всего почитавшееся в Тлашкале, Коатепеке, Уэшотцинко.
Коатликуэ – мать Уицилопочтли, «богиня в юбке из змей».
Макуилшочитль – он же Шочипилли, сын Шочикецаль, «господин цветов», покровитель ювелиров, бог пиров и веселья.
Мецтли – богиня луны.
Патекатль – бог виноделия.
Сентеотль – бог маиса.
Тепейотль – бог гор.
Тескатлипока – одно из высших божеств, имел четыре ипостаси: Красный – самый старший; Черный – следующий по старшинству; Белый – он же Кецалькоатль, также почитался под именем бога ветра Эекатля; Голубой – Уицилопочтли – бог‑покровитель воинов, племенное божество ацтеков.
Тлалок – бог дождя, грома и молнии.
Тлалоки – мелкие боги гор.
Тласольтеотль – богиня любви и плотских утех.
Тлауискальпантекутли – богиня Венеры.
Чальчиуитликуэ – богиня воды, озер, у некоторых племен известна под именем Матлакуэйе.
Чикомекоатль – богиня семи змей – покровительница жатвы, зерна, пищи.
Шилонен – «мать молодого маиса».
Шипетотек – бог сева, весны.
Шиутекутли – бог огня.
Шочикецаль – богиня цветов и влюбленных.